Еще в XIX веке коммерческое вторжение Европы на Ближний Восток привело к появлению прослойки «левантийцев» (от слова Левант) — посредников, компрадоров, по происхождению греков, армян, евреев, палестинцев, сирийцев, «порой египтян. Дух нового левантизма означал, что местные нувориши — египтяне, общаясь с Западом, сдавали ему все национальные позиции в области культуры, обычаев, нравов. Они могли быть египтянами от волос до кончиков пальцев, их профили могли казаться скопированными с фресок фараоновских храмов, но тем опаснее были они для общества, тем лучше они пользовались национальной мимикрией, будучи, по сути дела, американцами, французами, западными немцами с египетскими лицами и паспортами.
Но обостренное чувство национальной принадлежности — неотъемлемая черта большей части египетской интеллигенции. Для нее вопрос самооценки, отношения к самобытности национального характера египтянина, раздумья о месте и роли Египта в мире всегда были одними из центральных в системе мировоззренческих ценностей. Каковы бы ни были оттенки этих чувств, значительную часть египетской интеллигенции объединяло неприятие идеологии левантизма. Однако преданность стране, гордость ее великой цивилизаторской миссией в прошлом у многих сочетались с явным или скрытым комплексом неполноценности по отношению к Западу, с тягостными раздумьями о судьбах народа и страны.
Литература и публицистика в Египте обычно были жироскопом общественных настроений, поисков и метаний интеллигенции, оселком для оттачивания общественных идей. Не таким оказалось садатовское время.
С начала 70-х годов настоящая египетская литература стала чахнуть, лишенная свободы творчества и доступа к массовому читателю. Атмосфера 60-х, в которой сложилось поколение Аль-Гитани, кардинальным образом изменилась. Шестидесятые годы, время Гамаля Абдель Насера, были и периодом литературного и культурного подъема, когда совершенствовались строгие литературные мерки. Сложился климат серьезного подхода к художественному творчеству, создавались условия, когда важным стало отличать подделку от подлинного произведения литературы и искусства. Рождение нового таланта было праздником для литературных кругов и общественности.
Но со времени прихода к власти Садата подлинный талант стал считаться преступлением, ибо не мог не выражать чаяний народа, не быть преданным национальным интересам, не защищать человеческое достоинство, не осуждать гнет, а значит, не становиться в оппозицию к режиму, значит — быть преступным. «Официальный Египет стал убивать своих талантливых детей, как кошек», — гневно писал Аль-Гитани. В конце 60-х годов в Египте существовали серьезная литература и критика, имевшие свои собственные трибуны. Ежедневные газеты публиковали литературные страницы, которые редактировали видные критики и писатели. «В те годы основой оценки писателя был его талант, а критерий оценок был заложен еще в эпоху просвещения в XIX веке — воздавать писателю то, чего он заслуживает», — отмечал Аль-Гитани.
Одним из первых декретов после государственного переворота, совершенного Садатом в мае 1971 года, и утверждения его у власти было решение закрыть серьезные журналы, посвященные культуре, или сменить их руководство под предлогом того, что они разлагают общественные нравы и покушаются на определяющую роль государства в издательском деле. Любого талантливого писателя стали считать потенциально опасным деятелем.
Политические авантюристы и бизнесмены от литературы захватили ведущие посты в журналах, газетах, театрах, кино. Египетский критик и социолог Галяль Амин назвал их «школой ущербных» в культуре Египта. Бездарь и проходимец Рашад Рушди, написавший, к слову сказать, антисоветский пасквиль — пьесу «Да здравствует делегация!», стал определять литературные вкусы, театральный репертуар. В рупор «ущербных» превратился журнал «Аль-Хиляль». Некоторые перерождались, пытаясь приспособиться. Во главе «Аль-Хиляля» встал Хусейн Мунис — автор яркого исследования «Египет и его миссия», переводчик «Дон Кихота» на арабский язык. Приспособлением к режиму, просадатовскими заявлениями и позицией он замарал свое доброе имя, и демократически настроенные талантливые писатели отказывались с ним сотрудничать.
