Дарвин разрушил стену между человеком и животным. Наделенный бессмертной душой человек необязательно возвышается над всякой живой тварью. В Книге Бытия Творец говорит: «Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле». Однако эта царская прерогатива подверглась сомнению после того, как стерлась граница между нами и другими видами живых существ, то есть неуловимым стал момент, когда в ходе эволюции из бессознательного родилось сознание. С тех пор вера в бессмертную душу стала своего рода злоупотреблением.
Ни одна наука не вторгается в наше мироощущение глубже, чем биология. Но всю полноту власти — пусть даже путем упрощения и вульгаризации — она обрела лишь в двадцатом веке. По словам Ежи Новосельского[111], чью (православную) мысль не сдерживают присущие католикам навыки, именно в этом столетии немцы, народ философов, поставили перед собой непростую задачу: доказать на практике, что наш образ человеческого существа как животного, подчиняющегося силовым отношениям, должен иметь последствия. Они сделали это, создав Освенцим.
Маленький городок на берегу Невяжи, недалеко от Лабунова (или Лабунавы) и Вендзяголы[113]. Рядом усадьба Погинье, принадлежавшая Здиславу Юревичу и Марысе, моей тетке. Из Бобт в Ковно ездили на пароходике, и это было в высшей степени живописное путешествие. Невяжа там очень узкая и извилистая. Пароходик заполнял собой почти всю реку, и его непрестанные повороты среди прибрежных кустов по-прежнему очень живо встают в моей памяти. Несколько парней из команды перекликались на тамошнем смешном польском. Затем мы выходили в Неман и встречали на своем пути гораздо более крупные суда, плывшие в Юрборк[114] и в море.
Я ни разу с ней не встречался, но моя антипатия не ослабла даже теперь, после ее смерти, когда она быстро уносится в страну примечаний петитом к истории своей эпохи. Предположим, что такая антипатия к великосветской даме была неизбежна у человека из глухой провинции и что к этому примешивалась досада на мою робость простолюдина перед изощренной цивилизованностью. Замкнувшись в коконе своей французскости, эта особа не представляла, как ее может осудить кто-нибудь извне. Из трех подруг-тезок, учившихся в 'Ecole Normale Sup'erieure (Бовуар, Симона Вейль и Симона Петремен[115]), она была, по ее собственному мнению, самой эмансипированной, но по сути олицетворяла «скромное обаяние» французской буржуазии. Я не могу простить ей подлости, выразившейся в совместной с Сартром травле Камю. Ситуация как из моралите: честного, благородного, правдивого человека оплевывает во имя политкорректности пара так называемых интеллектуалов. Каким же нужно быть слепым доктринером, чтобы ради очернения Камю написать целый роман, «Les mandarins», перемешав взгляды философа со сплетнями о его личной жизни.
Главная выразительница точки зрения феминисток… Плохо же это о них свидетельствует. Я уважаю и даже почитаю тех, кто защищает женщин из сочувствия к их судьбе. Но у Бовуар всё сводилось к погоне за очередной интеллектуальной модой. Дурная баба.
Сначала в Вильно — студент, член Клуба бродяг, всегда элегантно одетый, первый