В этой книге рассказано о петровской России — о первых московских печатниках и введении новой гражданской азбуки. По воле случая герой повести едет от Москвы до Полтавы, и его глазами читатель видит картины тогдашней жизни.
Топ-топ-топ… Топ-топ-топ…
Эхо разносит по сосновому бору топот копыт. Синицы на деревьях перестают петь. Длинноухий заяц выглянул из-за кустика, поглядел и побежал. Лошадей-то он видал, а такого всадника ещё никогда не видел. Лучше спрятаться.
Всадник в треугольной шляпе с галуном. На шее у него блестящая бляха, мундир зелёный с красными отворотами, на ногах высокие сапоги-ботфорты. Он скачет галопом, и ветер раздувает его плащ. Плащ этот, как облако чёрного дыма, реет за его спиной. За ним, в нескольких шагах, скачет ещё один всадник, и тоже в треуголке, в мундире, с ружьём за плечами.
Топ-топ-топ… Топ-топ-топ…
Навстречу им бежит Смоленский шлях — дорога то светлая от песка, то коричневая от грязи, то затопленная водой, то проросшая корнями деревьев. По такой дороге ехать быстро можно только зимой.
А сейчас апрель — медлительная белорусская весна, нежная, таинственная, с последними клочьями тающего снега, с туманами, с тёплыми дождями, с криками зверей в лесу, и не сразу разберёшь, то ли медведи рычат, то ли лоси подрались, то ли туры ломают ветви.
Местность безлюдная. Кончается бор, начинаются бурые, мокрые поля, за ними сырые луга и пустоши. Деревеньки малые, с чёрными избами, похожими на грибы, под соломенными крышами, а на крышах гнёзда аистов. Сизый дым столбом поднимается кверху.
Топ-топ-топ… Топ-топ-топ…
В сторону от дороги уходит прямая аллея, обсаженная ясенями. В конце аллеи ров, через него мостик ведёт к тяжёлым, наглухо запертым воротам. На башенке дозорный в меховой шапке с пером, в руках у него мушкет. Это панская усадьба.
Дозорный вглядывается в даль и бормочет сквозь пышные усы:
— О! То не швед, то царский курьер скачет до Москвы! Откуда? Может, от Гродна, может, от Вильна. Царь Пётр всегда в походе… Теперь у Петра две столицы: одна в Москве, другая, новая, говорят, где-то на севере, у самого моря. Но курьеры скачут мимо нас, в старую Москву. Москва — она, говорят, из белого камня, город богатый…
Топ-топ-топ…
Вот ещё одна деревня, но в ней ни души. Ни человеческого голоса, ни гомона птицы, ни скрипа колодезных журавлей.
Подъехав поближе, всадники останавливают коней. Вместо изб обгоревшие срубы. Тихо. Чёрные балки уныло торчат на фоне зеленоватого весеннего неба. Пахнет гарью.
— Смотри, Тимоха, каково разоренье, — говорит царский курьер.
— Пожар, что ли? — откликается его спутник.
Курьер качает головой.
— Гляди на землю. Видишь, копыт сколько! Не иначе, конница прошла.
— Однако войны не было в этих местах, господин поручик. Может статься, паны-шляхта меж собою передрались?
— Нет. Это свейские лазутчики.
— Шведы?
— Думаю, что так. Держи мушкет наготове.
— Слушаю, господин капитан.
Всадники едут рысью, тщательно разглядывая дальний горизонт. Но не видать никого, кроме…
— Эй, Тимоха! Кто там, на пригорке?
— Человек, господин поручик.
— Вижу, что человек. Только мал больно.
Второй всадник приложил руку щитком к глазам и вдруг рассмеялся.
— Паренёк! Босой идёт!
— Ишь ты, глаз у тебя остёр, — проворчал поручик, — и пятки-то босые заметил. А ну, за мной! Эй, парень!
Босой мальчик в длинной холщовой рубашке и широких штанах, услышав за своей спиной топот, заметался и с жалобным криком бросился в кусты.
— Пуганый, — сердито сказал поручик. — Послушай, парень, мы тебя не тронем! Мы свои!
Паренёк, однако, не отвечал. Поручик подъехал к самому кусту.
— Вставай, — сказал он, — не стыдно тебе людей бояться?
Над кустом появилась растрёпанная голова с вихрами золотого цвета. Из-под выгоревших, бесцветных бровей угрюмо смотрели два голубых глаза.
— Послушай, парень…
— А я не парень, — произнёс сиплый голосок, — я хлопец.
Поручик улыбнулся.
— Всё едино… Из какой деревни, хлопец?
— Из Смолятичей. Сгорели мы.
Всадники посмотрели назад, на обугленные срубы.
— А люди где?
— Разбежались. Вечером пришли конные, старосту вытащили на правеж. «Куда, говорят, хлеб спрятали? Где у вас ямы?» А староста не сказал. А они его тесаками порешили. Пошли по избам, добро хватают, людей тащат, И всё лопочут не по-нашему. Кафтаны на них синие, с жёлтыми пасами…
Всадники переглянулись.
— Я говорил — шведы, Тимоха!
— Так и есть, господин поручик. Лазутчики свейские. Стало быть, перешли за Буг и ныне стаями, как волки, рыщут…
— Послушай, хлопец! Вы чьи люди?
— Мы вельможного пана Брагинского, — уныло отвечал мальчик.
— А где пан?
— Сбежал. И правитель его сбежал. И всё добро из усадьбы увезли.
— Почуяли войну… — задумчиво проговорил поручик. — А где же ваши? Отец, мать где?
— Отца убили, а мать давно померла. Братья в пущу побегли и козу увели. А я в лугах был на попасе. Как пришёл — туточки аж всё полыхает. Я целу ночь в орешнике сидел. Потом в лес ходил, искал. Нету никого. Пропала деревня.
— Да, — мрачно подтвердил поручик, понюхав струю гари, — пропали ваши Смолятичи. Ищи людей по лесам. Куда же ты собрался?
— В Москву, — сказал мальчик, шмыгнув носом.
Поручик широко раскрыл глаза.
— В Москву?! Вишь каков! Как же ты доберёшься до Москвы?
