У подножия бревен стоял сэр Джон Корнуолл. Хук опустил алебарду, дал сэру Джону уцепиться за головку и вытащил его на бревна.
— Вздумал метить выше меня? — громыхнул сэр Джон. — Что ты тут делаешь, прах тебя побери! Твое дело — стрелять из лука!
— Хотел взглянуть на развалины с той стороны.
По бревнам уже ползло пламя, подбираясь к ногам командующего.
— Хотел взглянуть… — начал было тот и расхохотался. — Тут недолго и поджариться, тащи меня выше.
Хук вытянул его алебардой, в этот раз на самый верх, и теперь они сидели, как две мошки на разбитом горящем столбе. Французы их по-прежнему не видели, хотя от врага их отделял лишь парапет.
— Гос-споди ты боже мой и святые угодники, — выдохнул сэр Джон и снял с плеча алебарду. — Умрешь со мной, Хук?
— Похоже на то, сэр Джон.
— Молодец. Подтолкни меня наверх, вылезай сам — и пошли умирать красиво.
Хук, ухватив его сзади за пояс, дождался кивка и вытолкнул командующего наверх. Тот взлетел на парапет, перевалился через стену и разразился боевым кличем:
— Гарри и святой Георгий!
Во имя Гарри, святого Георгия и святого Криспиниана Хук рванул за ним вслед.
— Ты здесь не умрешь, — сказал святой Криспиниан.
Хук еле расслышал его голос за собственным криком — боевой клич он орал то ли от ужаса, то ли от ликования.
Хук с сэром Джоном уже добрались до остатков площадки на самом верху барбакана. После английских снарядов, разметавших земляную насыпь и каменную кладку, здесь остались одни бугры и рытвины. Задняя стена, обращенная к Лёрским воротам, сохранилась лучше и теперь прикрывала вершину от глаз гарфлёрских защитников, сгрудившихся на стенах. На площадку, где среди камней, земляных бугров и горящих бревен теснились латники и арбалетчики, Хук и сэр Джон выскочили с левого фланга, и сэр Джон обрушился на врагов, как карающий ангел.
Со стремительностью, принесшей ему славу самого грозного бойца на европейских турнирах, он отвешивал по два удара там, где противник едва успевал замахнуться на один. Хук умудрялся это заметить лишь потому, что время для него вновь замедлилось. Продвигаясь ближе к правому плечу сэра Джона, он вдруг с облегчением осознал, что святой Криспиниан вновь заговорил. Его святой снова ему покровительствует!.. Хук бросился вперед с алебардой наперевес. Сэр Джон двулезвийным боевым топором уже раздавал короткие жесткие удары — смять наколенник латника, взрезать живот арбалетчику, свалить латника с уже сломанным коленом… Еще одному латнику, направившему было меч на сэра Джона, Хук алебардой прорубил бок вместе с краем кирасы, латник отлетел назад, сбивая с ног остальных. Хук мощными ударами во всю свою силу лучника старался отбросить противника и смять подступающих, в боевом запале он что-то вопил, сам того не замечая. Сэр Джон с радостным кличем, пользуясь замешательством врагов, только и делал, что рубил, ранил и убивал.
Хук дернул алебарду на себя — и обнаружил, что наконечник застрял в доспехе жертвы.
— Держи! — крикнул сэр Джон и перебросил ему топор.
Лишь много позже, уже после битвы, Хук поразился хладнокровию командующего: в разгар боя уследить за Хуком, увидеть затруднение, мгновенно его разрешить — и это когда враги теснят со всех сторон! В миг, когда Хук перехватил топор, сэр Джон выдернул меч — любимый, тяжелый и крепкий, прорубающий стальной доспех — и принялся теснить нападающих, сбивая их с ног, пока Хук крошил врагов топором. Первым же ударом Хук рассек чей-то шлем, выдернув забрало, которое косо повисло на одном гвозде.
— Сталь — дешевка, — заметил сэр Джон, тыча мечом в лица врагов и не давая им подходить.
Хук двинул топором в забранный латами живот, фонтаном выплеснулась яркая кровь.
— Знамя! — взревел сэр Джон. — Знамя мое сюда!
Хук, широко уперев ноги в землю, погружал топор в ряды французов, которые уже почти не отбивались. Под ногами мешались тела упавших, перед лицом устрашающе мелькал яростный клинок сэра Джона. Никакой смельчак не решился вклиниться между топором и мечом, вместо этого защитники барбакана испуганно жались назад, в то время как задние давили на передних.
