К сожалению, в среде ученых не принято связывать «абсолютное прошлое» Запада с Алтаем. Причина — идеологическая.
…Когда в ХIII веке мир узнал о готическом письме, преобразовавшем тюркские глаголицы в немецкие буквы, никто не спросил, зачем и кому понадобилась эта реформа? Промолчали. Промолчали, чтобы потом заявить, мол, появлению поэзии и рифмы мир обязан «германцам».
А почему им? Средний Восток и Индия узнали о поэзии и рифме еще до новой эры, то есть до появления германцев в Европе. Между прочим, слово «руна», которое европейцы теперь переводят как «тайна», в древнем тюркском языке означало «вырезанный знак» — «урун». Вырезанный на камне или на дереве. Было у них и другое слово того же смысла — «буккат» (тайна, скрытая сущность). Те письмена, оставленные Великим переселением народов, и встречаются в Европе, от Скандинавии до Испании.
Сколько же необъясненных «почему» таит история… Они всюду.
В раннем Средневековье в Европе выделялись две страны, где творили политику, — Дешт-и-Кипчак и Восточная империя (Византия). Других не было, другие — вассалы.
Конечно, то разделение очень условно, ставить рядом их трудно. Ведь Византия платила дань Дешт-и-Кипчаку, едва ли не на половину состояла из тюрков, которые уверенно чувствовали себя в армейской, государственной, духовной ее жизни. Тем не менее эти две страны в IV веке начинали события, они диктовали условия в политике, определяли баланс сил на Евразийском континенте. Так повелось с 312 года, со дня сокрушительного поражения Рима и гибели его императора Максенция, тогда Восточная империя и вышла в лидеры.
Роковой год. Он подвел черту античной эпохе, а с ней и правлению всех римских императоров, которые тиранили античный мир. Теперь все становилось другим, не Рим произносил последнее слово в политике Запада — Константинополь, которого в 312 году еще не было и которому предстояло появиться как альтернативе античности.
Дешт-и-Кипчак и Византия между собой не конфликтовали, однако и надежного союза не получалось. В сущности, делить было нечего, а трения возникали, и не раз, что объяснялось только одним: к штурвалу политики и там, и там прикладывали руки тюрки, желавшие стать европейцами. Одни стояли на стороне Востока, другие — Запада, но цели и у тех, и у тех были одинаковые: поместья, подходы к ним. Вернее, «укоренение» в Европе, климат которой мягче и благоприятнее, чем в суровой азиатской степи.
Они желали стать европейцами и поступали так, как принято в Европе.
