Слуги Церкви не заметили, как стали игрушками политиков. Иначе чем объяснить, что «соборные отцы» подписали чистый лист папируса, где должен появиться еще один постулат христианской веры? Кто противился, того снова били и кололи иголками. И — появилось-таки решение Второго Эфесского собора, угодное египтянам. Его, правда, быстро отменили: в богословскую дискуссию вмешался император, он и расставил недостающие точки в диалоге богословов. Но то отдельная история.
Политики на Вселенских соборах всегда решали свои задачи, иного для них не существовало. На то они и политики.
…Лишь в 451 году христиане приняли Троицу, но не ту, что была у тюрков, и не ту, что стала у них потом. Сначала получилась «двоица», Византия настояла на ней, было это уже на соборе в городе Халкидоне, там положили конец «христологическим спорам». Константинополь понял: христиане Египта, Сирии, Палестины спорят не о Христе, а о свободе от Христа. Их споры ведут к разложению Византийской империи, потому что церковное инакомыслие — это всегда скрытый сепаратизм. Богословские дискуссии были политикой колонизированного Ближнего Востока, что и дало повод императору Маркиану подвести итог собору: «Никто, какого бы звания и состояния ни был, больше не смеет заводить о вере публичные споры».
В силе его голоса кричала слабость духа… Но ему безропотно подчинились. И стали «просто верить».
На том противоборство Константинополя и Александрии кончилось, больше никто, кроме Рима, не занимался духовными исканиями в теории христианства, однако католики не афишировали свои поиски, они тихо создавали свою Церковь. Их устроило, что Египет сошел с политической арены. Они знали, на берегах Нила и Евфрата поговаривают о новой религии — об исламе, который придет на смену греческому христианству.
Еще не родился пророк Мухаммед, но рождалась идея, которую ему нести…
Теологические дискуссии после Халкидонского собора ушли в прошлое, Церковь теперь выводила от «греческих корней» всю историю Европы, всю историю религии, едва ли не каждое свое слово и не каждый свой обряд. Христианство стало истиной, символом непогрешимости… По крайней мере, в своих собственных глазах.
Однако остались вопросы, которые лежали и лежат вне поля зрения христиан, они выходят за рамки религии. Например, на каком языке общались на церковных соборах? И случайно ли, что едва не все, теперь известные, ранние документы Церкви написаны на древнегреческом языке? Их, этих документов, на самом деле вообще быть не могло, даже теоретически, потому как никто этого языка не знал. Не пользовался им!
Греки знали латынь — язык Римской империи, она была для них родным языком, по крайней мере, пять-шесть веков. На латыни говорил Константин и весь официальный Константинополь. Вплоть до VI века продолжалось так. Впрочем, бытует мнение, мол, ранние документы христианства написаны по-арамейски, потом переведены на греческий язык. Но и тут соглашаться не с чем. Это слишком легковесное заявление.
Гипотетические арамейские тексты никто и никогда не видел. Это очередной миф, который живет в веках. Зато науке достоверно известно другое: на греческом языке в то время говорили в двух-трех городках Средиземноморья. И все. Да и то там был свой, особенный диалект, в котором «египетских» слов едва ли не больше, чем греческих.
Способ общения, то есть язык ранних христиан, — важный вопрос не столько для религии, сколько для осознания культуры того времени. Действительно, как понимали египтяне греков, сирийцы римлян? «Александрийский диалект греческого языка», на котором якобы шло общение, имел мало общего с греческим. А язык «новозаветный» отличался даже от «александрийского диалекта»… На каком же языке они разговаривали?!
