Он не успел кончить. Тимур сделал знак, и тяжелая сабля одного из всадников раздробила голову мужественного европейца, который повалился на тело Нади, заливая ее своей кровью. Германн был также прикончен. Тимур вернулся в Самарканд, увозя с собою обеих бесчувственных женщин — так как Капиадже от волнения потеряла сознание. И во время этого печального возвращения завоеватель ехал, низко склонив свою гордую голову, которой впервые коснулось мрачное крыло враждебного ему рока.
Неподалеку от дома инвалидов, в маленьком отеле на Авеню-де-Сегюр, фасад которого прячется за листвою больших каштанов, и позади которого находится «парк в миниатюре», явление столь редкое в современном Париже, так густо застроенном, мать и сестра капитана Меранда молчаливо сидели за работой. Они находились в маленькой зале с дверью, настежь раскрытою в сад, и наслаждались свежестью солнечного полудня в конце лета. Их работа казалось несколько странной для нежных женских рук. Они нарезывали длинные полосы полотна, сшивали их вместе и скатывали в плотный сверток. И в этой мирной обстановке внезапно вставал образ войны, вызываемый видом предметов, предназначенных для перевязки раненых.
Вся Европа готовилась уже теперь к буре, зародившейся в глубине Азии, отдаленные раскаты которой заставили, наконец, насторожиться недоверчивые и беспечные европейские правительства.
Мысли обеих женщин были далеко от их машинальной работы, или, вернее, их печальная работа постоянно наводила их на мысли о том, чье отсутствие, означающее, быть может, смерть, вот уже три месяца терзало их души. Они никогда об этом не разговаривали и с особенной тщательностью избегали всего, что могло бы выдать друг другу их ужасное томление. Они скрывали свои страхи, все увеличивавшиеся по мере того, как время шло, приближая к ним час нашествия, без сомнения, уже поглотившего на своем пути родного им человека. Они, напротив, делали вид, что непрестанно ждут его возвращения, которое становилось все менее и менее вероятным.
Чириканье воробья, нахально подлетевшего к самым коленям девушки, заставило ее поднять голову. Она заметила, что две крупные слезы медленно ползли по щекам её матери. Быстрым и живым движением молодая девушка вскочила, бросилась к ней, обняла её шею руками и прижалась к её лбу долгим поцелуем. Мать ответила на её ласку глухим рыданием. И с её уст, как бы против воли, сорвался вопрос.
— Что пишут в газетах?
— Увы! Всегда одно и тоже! Русские все отступают перед дикими полчищами. Кавказская армия и множество казаков истреблены у Казани. Но Европа, наконец, взялась за ум. Решено заключить всеобщий союз 175 против врага. У нас уже отданы соответственные приказания армии и флоту! — Грудь молодой девушки поднялась от сдержанного вздоха.
— Робер Дюбарраль предупредил меня, что через два-три дня он уезжает!
— А «оттуда» — ничего! — слабо пробормотала мать.
Раздался звонок. Обе женщины замолчали, и легкая улыбка появилась на устах Шарлотты. Она знала, кто мог звонить в этом часу. Друзья их семьи, уважая их горе, сделав все, что было возможно, чтобы успокоить их всяческими утешительными иллюзиями, мало-помалу, перестали тревожить своими вторжениями в их добровольное затворничество. Только адмирал Видо, друг покойного адмирала Меранда, и Робер Дюбарраль, жених Шарлотты, составляли исключение и знали, что им будут рады, когда бы они ни явились. Робер Дюбарраль был моряк, товарищ Поля Меранда. Он был помолвлен с Шарлоттой всего за несколько дней до отъезда Поля, и по обоюдному согласию свадьба была отложена до возвращения брата, миссия которого должна была продолжаться не более года. Кроме того, Робер Дюбарраль должен был, вскоре после отъезда Меранда, отправиться на Антильские острова и вернулся оттуда только лишь тогда, когда разнеслась весть о желтом нашествии и распространила такую тревогу, что сочли нужным отозвать домой все свои морские военные силы.
В самом непродолжительном времени он должен был уехать снова, так как морской министр обещал ему поручить командование одним из первых пароходов, предназначенных к перевозке войск в Палестину, где предполагалось сконцентрировать армию против одного из флангов нашествия. Он просил специального разрешения заняться высадкой самому, в возможной надежде открыть какие-либо следы «Западной международной миссии». Но он не питал на этот счет никаких иллюзий и если и поступал так, то единственно из желания поддержать огонек надежды в сердце той, которую любил.
Его частые посещения действовали ободряющим образом как на мать, так и на дочь. По крайней мере, он говорил с ними о вероятной удаче своих будущих поисков, и их утомленные души отдыхали на мечтаниях, которые изредка являлись на смену их отчаянию.
