Грузовик открыли и взору предстало множество белых коробок с чем-то. Желая, естественно, оказаться в центре событий, мы с Борей продвинулись к нему поближе. Немец в костюме, представительный и с начальственно-покровительственными манерами подошел к нам вместе с начальником лагеря и с Кристиной.
— Херр Ланг — бургомистр, — представили его.
Сохраняя на лице небрежно-независимую улыбку, как и полагается азюлянту, которому и бургомистры ни по чем, мы по очереди пожали ему руку. После этого подбежали корреспонденты и попросили повторить. Мы втроем повторили, и все остались явно довольные. Как минимум делали вид. Бургомистр состроил вдохновенное лицо и обратился к нам и к толпе, жавшейся неподалеку и не решавшейся подойти. С его уст минут пять исходила прочувственная речь, как я понимаю, о христианской любви немцев к азюлянтам. Немцы улыбались, «лагерники» тупо смотрели, ничего не понимая, а мы играли роль полномочных представителей лагерной швали, принимающих подачку от общего имени. Корреспонденты усердно трудились, щелкая фотоаппаратами.
После речи из толпы вытащили еще пару человек и, организовав живую цепочку во главе с важным человеком и нами, стали разгружать коробки. Правда, после того, как сцену запечатлели бывшие на подхвате фотографы, бургомистр передумал помогать, и нам пришлось продолжить самим. Немецкая делегация, видимо удоволетворившая жажду христианской помощи, убралась восвояси. А у нас начался дележ. Толпа с нетерпением гудела, выстроившись в очередь. Наши с Борей заслуги перед немецким народом оценили по достоинству и выдали аж две коробки, причем первым. Дальше пошла общая раздача, досталось всем, причем начальство, по рассказам очевидцев не обделило не только себя, но и свои многочисленные семьи и знакомых. В такие моменты жизни они явно причисляли себя к азюлянтам и считали, что будет несправедливо, если христианская любовь никак не коснется их материально. Мы в свою очередь вернулись в 33-ий.
— Не знаю, Боря, что там, но точно что не паспорта, — говорю ему со скепсисом в голосе, впрочем достаточно поддельным.
— Т-ты же обещал! На фига я перед камерами кривлялся? — хитро посмотрел он.
— Ну ты не расстраивайся. В следующий раз точно будут паспорта.
Коробки мы открыли. Паспортов и вправду не было… Там оказался набор шоколадных конфет. Потом, гуляя в магазине, я такой видел. Он двести пятьдесят марок стоит. Подарили азюлянтам!
Господи! Как мы чужды друг другу! «Эти», которых страшно ненавижу и которых глубоко уважаю, которые дарят конфеты, может от чистого сердца, ибо искренне уверены, что делают нам приятное. Ну и «мы», злые на них и огорченные, что нам дарят эти конфеты, а не деньги, чтобы мы могли хорошенько напиться!
Проклятье! Ведь только немногим больше месяца прошло с тех пор, как я чувствовал себя счастливее, умнее и радостней миллионов других. А сейчас… Сейчас я был изгоем, как и окружавшие меня. Никому не нужным, презираемым и держащим в груди нарастающуюся злобу, сам не знаю на кого и почему.
Цепь событий не прерывалась. Двадцать восьмого декабря нас, совершенно неожиданно для всех, повезли в Швальбах. Автобус битком набили людьми, которые весло шумели и почти прыгали от восторга в предвкушении предстоящего события.
День для азюлянтов великий, может как четвертое июля для американцев, только больше. Сегодня выдавали одежду. Не просто одежду, а новую одежду.
Большая часть посвятивших себя томлению в германском азюлевском плену, выглядела в первые месяцы после приезда весьма потрепанно, пока не наворуют или на худой конец не заработают. Многочисленные семьи с несчитанной тучей детей смотрелись на фоне простых немецких рабочих и крестьян грязным табором оборванцев. Может именно в целях не альтруистических, а лишь для того, чтобы пощадить взгляд рядового бюргера, вышедшего на улицу, немецкое правительство и ударило по карману своих граждан и высыпало оттуда бабки на одежу бездельничков, собравшихся со всех концов света. Первое поощрение вещами производили «натурой», то есть выдавали именно одежду, а не деньги, опасаясь, чтобы те не пропили.
Вся наш клуб, кроме Филиппа, получившего свою порцию раньше, ехала за добром. Был с нами и Наим, который, хоть и числился в старожилах лагеря, но еще ни разу не получил полагающееся, потому что два раза проспал автобус. Это совершенно в его стиле. Воспитанный в мусульманско-советской среде, он не очень легок на разные подвиги и потому по лени часто даже без обеда остается.
В Швальбахе толпу выгрузили, выдали специальные бумажки с фотографиями и повели в маленькое подвальное помещение. Люди принялись покорно ждать, особых эмоций не проявляя. В конце концов совершенно все равно, где ничего не делать: что в лагере, что здесь. Кроме того все предвкушают обед, заметно более сытный, чем наш.
