— Я, — повествовал Владик, — договорился с Андреем, что живу у него, а за это готовлю ему кушать. Он меня потому и держал и, вообще, он человек очень хороший. Мы с ним каждый день в пивную ходили. Настоящие немцы приходят в Локал — это пивная местная, садяться, и потихоньку потягивают пиво, разговаривают между собой.
— Да-а! — мы все покачали головой и, поскольку были не настоящими немцами, то пиво не потягивали, а пили и достаточно быстро. На обед никто не пошел.
— Скажут, что русские все померли, — высказал предположение Борис.
— Что ж они — идиоты? Они знают, что только одно может удержать русского от обеда: или выпивка или лучший обед.
— Или обед с выпивкой.
— Настоящие немцы имеют в полдень что-то типа ланча, а обедают вечером.
«Настоящие немцы еще и не трепят без умолку.» — подумал я, но ему не сказал. Все таки он — гость, да и кроме «настоящих немцев» вполне нормальный.
— Я вот, Владик, говорю ребяткам, — запел Филипп свою прежнюю песню, — что надо какое-нибудь дело делать. Вон — Юра и Леня в машинах понимают. Они могли бы их здесь ремонтировать и гонять в Союз. А там всегда есть люди, которые покупают.
— Хрошо! Пусть делают, — Владик понимающе кивнул.
— Так я им про то же, нам надо что-то сделать.
— А ты, что — слесарь?
— Да нет, я строитель.
— Так чего ты можешь с машинами?
— А-а! Главное — это закрутить народ. Я всегда так подбиваю к делу.
Владик тоже заинтересовался шикарным проектом, несомненно сулящим сверхприбыли в кратчайшие сроки. Они принялись подробно обсуждать детали с Юрой и Филиппом. Я махнул рукой, дал Лене еще бутылку, от которой тот и не подумал отказываться, и мы с ним молча продолжили. «Куда мне до крутых дельцов?» — пояснил я ему.
Через час разошлись кто куда. Нужно отметить, что и на этот раз единственным итогом всех разговоров стало лишь то, что народ умудрился опять хорошенько набраться, даже Боря, обычно остававшийся в форме, на этот раз вышел из переделки под хорошим кайфом. Мы уговаривали его пойти проспаться, но он уперся и поехал в любимый аэропорт: бычки не ждут, активно сметаемые с пути нехорошими уборщиками… Я пошел прогуляться и проветрить шумевшую пивом голову. На дворе стоял январь, но температура поднялась градусов под девятнадцать тепла, светило яркое солнце, и казалось, что сейчас начнут распускаться почки. Подогреваемый снаружи лучами солнца, а изнутри алкоголем, гулял я в одной рубашке и дышал воздухом. Настроения не было никакого. Единственное развлечение посвящять свои мысли его величеству азюлю:
«О великий, ни в какой другой стране не повторимый, поганый азюль! Вот уже второй месяц, как я имею честь и возможность медленно, но верно подыхать от скуки в твоих стенах, с отвращением пережевывая твою сытую, но совершенно безвкусную пищу, повторяющуюся из недели в неделю (курица, кстати идет вполне, можешь изменить рацион и давать только курицу). Мне уже осточертели твои ежедневные попойки, которые мои уважаемые соазюльники считают символом жизни „нормального человека“, а себя крутыми, потому что могут показать, как они умеют напиться до беспамятства. (Пьют, кстати, в основном паршивый виньяк, вот пиво — другое дело, его можно и побольше). Уважаемый азюль, приютивший, обогревший, накормивший, напоивший! Как мне надоело твое тупое безделье! Мне скучно от твоей монотонности без конца сменяющих друг друга сна, еды и питья. Дай мне хоть чего-нибудь интересного!!!»
И развлечение не замедлило себя ждать. Через два часа прогулки вокруг пруда и по лесу, я остановился, пораженный увиденным. По дороге шел Боря. Он, как всегда, одетый в кожаное пальто двигается тренированной походкой. Никаких признаков возбуждения, расстройства или еще чего. Дело только в том, что половина лица у моего коллеги замазана грязью к волосам прилипла пара желтых листьев, а пальто измазано землей. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, но он ничего странного не замечает ни в себе ни вокруг. Мне стало немного страшно: человек-то он хороший, жалко отдавать врагам, но что-то здесь явно не так… Он увидел, наконец, меня и подошел. Выражение моего лица явно смутило Борю, и он даже посмотрел позди себя, удостоверившись, что я не увидел там монстров или какой-нибудь иной дряни похуже.
— Боря, где твой велосипед? — озабоченно начал я издалека, стараясь на всякий случай быть готовым ко всяким неожиданностям с его стороны.
— А! — махнул он рукой. — Сломался. Я что-то там не рассчитал перед аэропортом и влетел в дерево. Колесо восьмеркой, так я его бросил.
— А ты как?
— А что я? Ты же меня видешь еще… Полежал чуть-чуть, поспал там под кустом минут пятнадцать и пошел.
— Я надеюсь, ты домой пошел?
— Чего ж домой? Я туда чего ездил?
— Ты хочешь сказать, что ты ТАК в аэропорт пошел?!!
— А как мне в аэропорт идти? Что мне туда такси вызывать, если велосипеда нету?
— Ты себя в зеркало видел.
— Видел.
Я присвистнул. Может человек и вправду сильно об дерево ударился… Дела…
— Когда ты в зеркало-то смотрел?
— Да что ты припаялся с этим зеркалом? Утром я смотрел!
— А-а… Ну, тогда это еще не страшно.
