Я тоже Варю искал. Нет их, похоже, не добрались до площади. Но, — уже не опасаясь быть услышанным, поскольку толпа шумела не шуточно, он чуть добавил голоса. — Знаю точно. Они за нашей сотней закреплены. Низовыми.
Валуй вздохнул, не зная, радоваться ему или огорчаться. Рядом со стенами — страшно. Хотя, если подумать, нет в городе такого местечка, где можно в безопасности пересидеть осаду, под пулями да под ядрами. Всем достанется. А вообще, интересно, как она после вчерашнего, отошла или всё обижается? А чего обижаться? Все правильно он сказал. Кака любовь на войне? Или неправильно? Валуй, боясь признаться себе, что совершил ошибку, отгонял сомнения, чуть ли не размахивая руками, как комаров. Правда, помогало слабо. На миг позабыв, где находится, он задумался. И так неверное, и по-другому плохо. С одной стороны казачий обычай не велит, с другой стороны — сердце-то не железное. Трепещет, требует. Грусть насылает, а она сейчас совсем ни к чему. Перед боем-то. И что делать? Через минуту, отчаявшись прийти к какому-то мнению, он мысленно психанул: "А ну их, баб этих! Война на дворе, а они всяко-разно со своей любовью". И всё-таки червячок сомнения, поселившийся в душе, раздавить полностью так и не удалось, как ни старался.
В этот момент толпа охнула, лёгкий шум пробежал по рядам, словно крепкий ветерок качнул верхушки деревьев. Многие выставили головы, стараясь усмотреть, что там, у раскрытых ворот? Получалось не у всех. Те, которые сумели, разглядели двигающихся в их сторону богато разодетых турок. Возглавлял янычарский полковник. Важно сжимая саблю на поясе, он надменно оглядывал казаков.
Приблизившись к серьёзному Осипу, полковник остановился. Выставив одну ногу вперёд, оглянулся на почтительно замершего рядом толмача — грека с хитрой физиономией и в круглой шапочке, прижимающей густую растительность на голове. С шапки свисала верёвочка, украшенная блестящим камешком на конце. Достав из кармана широченных штанов сверток плотной бумаги, украшенной вензелем[29] и сургучной султанской печатью, заботливо потёр о рукав, снимая невидимую пыль. Сорвав печать, развернул. Опустив голову, пристально оглядев притихшую толпу, похоже, дожидаясь полной тишины. И, не дождавшись, зашевелил губами:
— Я принёс вам послание от солнцеликого султана, царя всех подлунных земель, четырёх пашей и хана крымского. — Он внимательно оглядел лица равнодушно внимающих ему донцов и, не обнаружив должного, по его мнению, почтения, нахмурился.
Толмач, закончивший переводить, осуждающе качнул камушком на конце веревочки и тоже поджал губы. В полной тишине несколько казаков громко хмыкнули, а Осип еле сдержал улыбку — не время зубоскалить, надо дослушать.
