Весьма довольные итогами совета, сразу по его завершении, Москаль-чародей, Свитка и Петров-старший пошли поспрошать шпиона. Но здесь их ждало жестокое разочарование. Они обнаружили его мёртвым. Тщательный осмотр тела не выявил никаких ран или следов насильственной смерти. Оказались бессильны определить её причины и характерники. О химико-бактериологическом исследовании трупа и мечтать не приходилось. Оставалось свалить всё на интриги иезуитов, благо за ними и реальных чёрных дел числилось немало.
Так что к своему дому Аркадий приближался с несколько подпорченным настроением. Выявление шпиона, к тому же приближённого к одному из атаманов, следовательно имевшему большие возможности для сбора информации и его странная смерть, оставили неприятный осадок на радости удачного объяснения с атаманами. Оставалось утешаться, что жизнь — как зебра, белые полосы сменяются чёрными, а в конце, по любому будет…
Нельзя сказать, что он обрадовался, увидев в своём дворе кучу лиц безусловно кавказского происхождения. Однако весть, что это прибыли посланцы кабардинского князя с выкупом за пленниц, в очередной раз существенно изменила его настроение за этот сумасшедший день. Он приветливо поздоровался с дворянами, в том, что «гости» — благородные люди легко было определить по их боевому облачению и повадкам.
После не китайских, слава богу, но кавказских, что ненамного лучше, церемоний, старший из посланцев, тлекотлеш, то есть дворянин первой категории Шад Аваров, торжественно произнёс:
— За трёх своих женщин князь Ахмед Чегенукхо предлагает шестьдесят шесть молодых кабардинских кобылиц самых чистых кровей! Мы не решились загонять их в город. Сейчас они находятся сейчас у ворот города.
Выкуп был царский. Кабардинские кони высоко ценились и, соответственно, дорого стоили. Аркадий вспомнил, что его джура надеялся получить за пленниц менее двадцати кобылиц. Сделав морду кирпичом, привычное дело для служившего в армии, он степенно поблагодарил посла, выразил удовлетворённость щедростью князя и спросил, не хотят ли его гости разделить с ним его скромный ужин. «Гости» не хотели, а желали побыстрее покинуть стены города с уже бывшими пленницами.
«Вольному — воля, а баба с возу… Однако хорошо я тогда придумал, сыграть на гоноре князька. Теперь, можно сказать, сам стал выгодным женихом, материально обеспеченным, не старым, уважаемым… Остаётся найти ценительницу этих достоинств. Со свободными женщинами на Дону пока проблема, вот и из Малороссии добираются почти сплошь мужчины».
Джуры предусмотрительно оседлали его Гада, и он, держась в седле далеко не так эффектно, но вполне прочно, проводил горцев за ворота. Там принял выкуп, выразил своё восхищение статями кобылиц и распрощался с кабардинцами. Тут же перепоручил сопровождавшим его для понту джурам отогнать новых лошадок к старым, к месту их выпаса.
Проводил взглядом лошадок — действительно, очень красивые создания — дал кулаком по голове Гаду, жаждавшему немедленно познакомиться с кобылами поближе. Знакомство такое в планах Аркадия присутствовало, но позже. Пока Гаду предстояло потерпеть.
«Кстати, столько кобыл для одного жеребца — перебор. Сдохнет перетрудившись увеличивая поголовье. Придётся закупать ещё одного кабардинского жеребца, или двух-трёх, надо будет опытных лошадников расспросить».
Уже собираясь поворачивать обратно, заметил идущий с большой скоростью вверх по реке струг. Решил подождать, корабль, видимо вёз какую-то важную весть, иначе казаки не стали бы корячиться, так выкладываясь. Одно известие попаданец ждал давно, с огромной надеждой, поэтому невольно разволновался, как юнец, ждущий свою любимую. Корабль шёл быстро, времени до его прибытия прошло немного, но Аркадий испереживался. Наконец судёнышко выскочило носом на берег, с него ловко спустился хорошо известный попаданцу пластун Иван Бульк и, увидев всадника подбежал к нему.
— Косой крест с перекладиной вверху! — тихим голосом, но безусловно воскликнул Бульк.
Аркадию на мгновение показалось, что он не может вздохнуть. Это было именно то известие, которого он ждал.
— Это точно? Голубь ваш?
— Да, совершенно точно. И голубь наш, один из пяти, остальные, боюсь, не добрались.
— Это уже не имеет значения. Поехали сразу к Петрову. Иди за мной.
«Ирония судьбы. Всегда относился к голубям как к летающим крысам. То есть, даже много хуже, чем к крысам. Пацюков, по крайней мере, за ум можно уважать, а голуби… тупые, наглые и вредные твари. И вот важнейшее в моей жизни сообщение приносит голубь. Причём, как понял, посланы в путь были пять птиц, а долетела только одна. Значит остальные сгинули по пути, заплатив своими жизнями за своевременный приход вести к нам. Н-да… а любить их всё равно не тянет».
