Исчезновение Юзефа, надёжнейшего своего джуры, рекомендованного отцами из ордена Иисуса Сладчайшего, Пилип обнаружил утром. Удивился, ничего не подозревая, послал поискать его в таборе. Десятник личной сотни, хороший казак, но уж очень… православный, Михайло Спыс (копьё), через некоторое время доложил, что Юзефа (притворно принявшего православие и получившего новое имя, но называемого всеми по старому) в таборе нет. Сегодня спозаранку он оседлал трёх лошадей и выехал на север.
— Сказал, по твоему поручению, батьку.
— Я его никуда не посылал.
— Да оттуда же страже об этом знать? Проверять его слова, будить тебя, в голову никому не пришло. Все ведали, что он доверенный твой человек, никто не усомнился в его словах.
Пилип не захотел терять лицо перед казаком, поблагодарил его и отослал прочь. Сам же глубоко задумался. От кого угодно он ожидал неприятных сюрпризов, только не от Юзефа, истового католика, шляхтича древнего рода, родственника самих Гонсевских.
«Что погнало его прочь из табора, да тайком от меня? Заподозрил меня в предательстве? Так не с чего. А по другим случаям он бы обязательно спросился, прежде чем выезжать. Непонятно. И тревожно. Если Юзеф посчитал меня предателем и донесёт об этом представителю ордена в Киеве, то… трудно будет оправдываться. Ясно, что его приставили не только помогать мне, но и следить за мной. Но я же не предавал! Будем надеяться, что славящиеся своей рассудительностью, отцы из Киевской коллегии ордена не будут выносить опрометчивых и поспешных решений».
Не так себе представлял Пилип гетманскую участь. Совсем не так. Абсолютная, по древнему обычаю власть, оборачивалась бессилием. Должное для наказного гетмана уважение — издевательским пренебрежением со стороны одного из подчинённых. Вместо торжества гордости от достигнутого звания и порученной тайной миссии, его душу терзали страх разоблачения и неуверенность в своих силах. «А тут ещё выходка Юзефа! Ну почему же он сбежал?!»
Долго мучиться над этим вопросом гетману не дали татары. Они попытались атаковать табор с севера, откуда их не ждали. Но казаки в походе редко дают возможность врагу тайно подкрасться к себе вплотную. Не получилось и на этот раз, у татар. Один из дозоров засёк их на приличном расстоянии, дал знать в табор. Пилип приказал привести табор в боевое положение. Казаки, таким образом, прикрываясь телегами, передвигаться могли. Отдав необходимые приказы, пошёл смотреть на отхлынувших от первого же залпа, но не ускакавших татар.
Быстро выяснилось, что вокруг табора крутились несколько чамбулов, общей численностью около тысячи человек. И, естественно, тысячи три-четыре лошадей. В походы на одной лошади ни татары, ни казаки никогда не ходили. Чего хотели эти храбрецы, было непонятно. Слово храбрецы здесь употреблено в самом что ни на есть прямом смысле слова. Одолеть тысячу запорожцев засевших в таборе они вряд ли смогли бы и имея десятикратное численное преимущество. А при приблизительном равенстве в людях, они, не имея шансов на победу, очень сильно рисковали. Несравненно лучше вооружённые и обученные военному делу казаки, могли сильно огорчить татар, не смотря на, вроде бы, безопасное расстояние, которого они придерживались. И татары не могли этого не понимать.
Гетман поломал голову над странным поведением татар, но ничего путного в неё не пришло. Придерживать табор, ради подхода мощного подкрепления не было смысла, так как такого подкрепления не могло существовать. Крымский хан только что закончил распрю с буджакскими татарами, говорят, на Молдавию походом собирается. Да и в союзе он сейчас с запорожцами. Нарушать мир ему самому невыгодно. Турки намертво застряли в Персию, куда сам Пилип собирался, на помощь шаху. Если татары собирались налететь и, застав врасплох, погромить-пограбить, то непонятно, почему не убегают, убедившись, что врасплох застукать не удалось? Так и не придумав ничего, гетман начал соображать, как бы побольнее наказать наглецов, выместить на них злость за собственные неудачи последних дней.
Но и здесь его ждала неудача. Какой-то запорожец в одиночку рванул между двумя чамбулами прочь от табора. Странно, но его отъезд вызвал большое оживление, улюлюканье и азартные выкрики. Будто казаки спорили, будто на гонках. В данном случае спорить было не о чем. Казак на одной кобылке убежать от двух чамбулов никак не мог. Его заведомо скоро догонят и поймают. Подбежавший казак разъяснил ситуацию.
— Батьку, путайте ноги своего жеребца, … Срачкороб, чтоб его…, ракету свою пускать будет, татар на нас погонит.
–..!
Гетман вспомнил свои ощущения при первом пролёте этого дьявольского изобретения Москаля-чародея, и его отвратительное настроение стремительно ухудшилось. Ведь действительно тогда чуть не усрался. Но что поделаешь, соскочил с коня и спутал его ноги, потом, подумав немного, положил спутанного коня на землю.
