– Что тебе, Анхелика?
– Вашему величеству нужно привести себя в порядок, – без обиняков начала она. – Принять ванну, сменить рубашку. Я могла бы помочь…
– А ты разве не замужем? – удивился я, припомнив, что Катарина несколько раз пыталась устроить личную жизнь своей любвеобильной придворной.
– Увы, мой кайзер, – томно отозвалась та. – Один мой жених уехал на войну и не вернулся, другой имел неосторожность упасть пьяным в лужу и захлебнуться. Но, клянусь честью, даже если бы я была замужем, это не помешало бы мне быть полезной вашему царскому величеству!
– Нисколько не сомневаюсь, – нервно сглотнул я, глядя на пышную грудь, красиво очерченные губы и абсолютно бесстыжие глаза.
Собственно, а пуркуа бы и не па?
В общем, до стола и еды я добрался не скоро, хотя помыться все-таки успел. Но стоило мне взяться за ложку, как из-за дверей высунулся испуганный стольник и неуверенно доложил:
– Ивашка Грамотин просит принять до твоей царской милости. Бает, что по твоему именному повелению пришел…
– Вы пожрать спокойно царю дадите?! – выразительно взглянул я на него и лишь потом, с тяжелым вздохом велел все-таки пропустить: – Введите гражданина дьяка!
Тот, судя по всему, времени зря не терял, на еду и сон не отвлекался, а потому явился пред мои светлы очи все в том же изрядно задымленном за прошедший день жупане. Помимо гари от него пахло потом, кровью и… человеческим страданием. Не могу объяснить природы этого запаха, но ни с чем не могу его перепутать. Так пахнут профосы наемников, пыточные застенки, а еще боярин Романов, когда приходит с докладом прямо из Земского приказа.
– Садись, коли пришел, – махнул я рукой в направлении скамьи.
– Не смею в присутствии вашего величества, – попробовал отказаться Грамотин, но, когда я на него рыкнул, осторожно примостился на краешек, всем своим видом изображая смирение пополам с благоговением.
– Говори, что нарыл, – велел я, не без огорчения отодвинув от себя тарелку с густыми, наваристыми щами.
Услышав приказ, дьяк вскочил и, просеменив ко мне на полусогнутых, подобрался поближе, после чего горячо зашептал:
– Измена, государь!
– Спасибо, я заметил, – хмыкнул я, едва удержавшись, чтобы не назвать его Капитаном Очевидность. – Как бы бунт кругом!
– Нет, не там крамола завелась, – продолжал Грамотин, опасливо покосившись на нахмурившегося от подобной вольности Михальского, – не на улицах, не среди черного люда! Среди бояр она да в приказах!
– А вот с этого момента поподробнее, – насторожился я.
– Подстрекали народишко к бунту во многих местах, да к тому же в одно время.
– Кто именно?
– Юродивые, попы-расстриги, купчишки мелкие, коих до той поры в Москве никто не видел, скоморохи еще, – принялся перечислять дьяк.
– Имена, приметы есть?
– Все тут, – с готовностью показал на опросные листы тот.
– Отдельный список написать не догадался?
– Как же, государь, вот он, – вытащил из-за пазухи Грамотин скатанный в свиток лист бумаги.
– Уже лучше, – кивнул я и бегло просмотрел на неровный столбец с именами и приметами зачинщиков.
Впрочем, все эти отцы Афанасии да Антипки со скобяным товаром, а уж тем более история о кривом скоморохе со страшной харей мне ни о чем не говорили.
– Корнилий, – кивнул я телохранителю, – посмотри, может, ты знакомцев сыщешь?
Стоявший за моей спиной Михальский взял лист и, бегло его просмотрев, сунул себе в карман.
– Сыщем.
– Как знать, – покачал головой дьяк. – Беда в том еще, что доносы и ябеды на сих злонамеренных людишек в Земский приказ давно шли.
– И что?
– Простите, ваше царское величество, за мою дерзость, но часто ли вам докладывали об этих беспорядках?
– До сего момента не было, – вынужден был признать я.
– И еще, – продолжал докладывать дьяк. – Попы, кои вели предерзостные речи, не просто по кабакам да подворотням шлялись. Есть видоки[29], что оным злодеям в монастырях столичных приют давали, а иных и в патриарших палатах видели!
– Интересно. Но неужели дело только в подстрекателях?
– Чего?
– Понимаешь, разлюбезный мой Иван Тарасович, – терпеливо пояснил я, – людям, особенно простым, для того чтобы выйти из дома, бросить все дела и начать бузить, нужна веская причина. Вот я и хочу, чтобы ты ее сыскал. Отчего народ озлобился?
– Так доискаться-то немудрено, – приосанился, услышав, как я назвал его с «вичем», Грамотин. – Перво-наперво народ начал злобиться от оскудения. Цены на хлеб и прочую снедь за последний месяц поднялись без малого на треть, а накануне начала бунта взлетели разом почитай вдвое от прежних.
– Продолжай.
