Меня зовут... нет, не так. У меня много имен — в каждом народе и на каждом Небе меня называют по-разному. Вспомнить все свои имена невозможно, зато одно имя является для меня родным. Азраиль. Меня зовут Азраиль... и я когда-то был Богом. Точнее, человеком, что по силе своей достиг уровня семи Богов. Но я был наивен, когда верил в святость Богов. Наивен и глуп, и потому поплатился. Детьми, силой и всем, что ценил. Но теперь я другой. И пришло время создать своё Небо.
Полумрак, сырость, бесконечная тьма. Хочется истошно заорать, но разодрано всё горло. Хочется плакать, но слёз не осталось.
Жажда, голод, бесконечная слабость. Становится ясно, почему Семинебесное распятие считается ужаснейшей пыткой даже для Богов.
Кровь, смерть, скорбь. Заслужил ли я иметь такую судьбу?
Дикая боль, адские муки. Может, это сон длиною в сотню лет?
Если так, то я вижу худший сон в своей жизни. Просто ужасный.
Хочу проснуться...
Сознание снова вернулось ко мне. Глаза... нет, они не открываются. Либо я не проснулся, либо нет никаких снов. И сейчас всё реально.
Всё: включая тысячи глубоких ран на моём немощном теле, вырванные глаза, срезанный язык... включая слабость души, стагнацию тела. Я не проснулся... и не проснусь.
Тело висело на четырёх сотнях алонских стержней в распятом виде, а металлический запах крови ещё в первую декаду распятия стал настолько привычным, что я и позабыл, как ощущается естественный воздух...
Почему не подыхаю? Позвольте просто сдохнуть... оставьте меня уже. Я устал жить... сил всех семи Небес не хватит, чтобы вернуть меня к той жизни. Слишком большой отпечаток.
— Цена твоей силы стала слишком высокой, мерзавец, — низкий мужской голос эхом отбился от стен тёмного помещения. — Но ты заслужил... О, да ты, Азраиль, самый конченый ублюдок, который рождался когда-либо. С чем я тебя и поздравляю.
Это Баронк... верный вассал одного из Высших Богов, которому позволили устраивать пытки надо мной. И он устраивал... и делал это с особым вожделением.
Несмотря на полумрак, фигура Баронка всегда оставалась перед глазами.
Каждый день... каждый грёбаный день он протыкал мой стан чем-то острым. Иногда по пять дыр в теле, а порой и десять. Глубокие порезы наносил на каждый седьмой день своих визитов. Срезание кусков плоти — каждый тридцатый.
— Пустая оболочка, что жаждет жизни... а был великим воином. Судьба жестока, не так ли?
Я не ответил. Впрочем, вассал и не ждал моего ответа — со мной давно никто не вёл диалогов. Прошло уже много лет, как он отрезал мне язык. Кроме хриплых стонов — ничего.
— Твоя история закончена, твои планы провалились, — он медленно и безжалостно протыкал меня алонской сталью. — Ты больше не сможешь уничтожить ни одной планеты, но останешься в истории, как самый опасный преступник всех времён...
Не закончена... моя история не закончена. Если б на мне что-то и оставалось от губ, то это каждый раз бы расплывалось в улыбке. Боли не чувствовал уже давно...
Не было нервных окончаний — не было и боли.
Хранитель Андамана уходил, я же оставался висеть на алонских стержнях, будучи распятым. Расслаблял тело, засыпал...
...и просыпался с новым его приходом.
Может, я схожу с ума?
— Небесное распятие ещё никто не переживал, — мрачно заявил вассал, в который раз вонзая в мою плоть — если этот мешок с костями можно было назвать плотью — остриё алонского клинка....
...и скрывался в полумраке темницы Седьмого Неба.
Обычно, когда клинок входил в мою грудь, дышать становилось сложнее. И только эти еле-заметные изменения в организме отвергали все законы норм, морали, физики и прочего. Одним словом, я не погибал.
Так они решили наказать меня. Жестоко, хладнокровно... беспощадно.
Однако, не мог признать, что... душа моя лишь крепла. Такова родовая сила; боль — моё оружие. Как же драматично.
— ...скоро ты повидаешься со всеми, кого уничтожил, Азраиль. Даже после смерти миллиарды убитых будут приходить к тебе в Преисподней. Представь, что это заточение станет лишь глотком свежего воздуха. Представь, как ты будешь скучать по этим временам.
Проклятый день сурка.
Сурка, который даже в таком виде представлял настоящую угрозу Богам и их беспрекословной власти. Плевал я на правила Седьмого неба.
Вассал, уловив мою гримасу, лениво оскалился и безжалостно, медленно провел острием клинка по моему телу — от груди до живота. Теплая жидкость, что с прошлых порезов успела застыть коркой, тонкой струей выступила из раскрывшейся кожи и медленно стекла вниз.
Я скривил изуродованные губы и жалостливо застонал — нет, всё же боль была.
— Я не вижу страха в твоих глазах, Азраиль — протянул он с желчью в голосе, срезая мочку моего уха и бросая в собственный рот. — Я не вижу, как ты держишься за свою жалкую жизнь... но тварь, которая уничтожила мою планету, не должна испытывать покоя.
Всё повторялось. Любой другой сошёл бы с ума...
Но только не я.
Однажды, в один из таких бесконечно повторяющихся дней, вассал явился... не один.
Широкие ворота передо мной неспешно, со скрипом, раскрылись. Глаза мне вырвали, но мозг продолжал строить образы из воспоминаний, рисуя дверь и силуэты, проецируя их размеры по звукам шагов и измеряя силу по количеству Ауры.
За сотни лет в этом месте я успел запомнить буквально каждую деталь.
В темное сырое помещение вместе с вассалом вошёл Рафаил — один из семи Высших Богов. Он зашагал в мою сторону и молча опустился на колени передо мной. Худой, еле слышный, с осунувшимся лицом; он был словно... призрак.
