— Слышали, но не проходили. Однако могу догадаться, что имеешь в виду. Ему бы да в другую страну бы… да папашу бы не по пятьдесят восьмой сгинувшего. Брось! Монету любят и по ту сторону океана, и по эту.
— А он не любил. Относился спокойно. Вернее, вкладывал в другую программу.
— Вот другая меня как раз и интересует. Но… поставим точки над… «ё». Тебе помогла эта девка?
— Мне помогло событие. А событие, по мнению того же Хайдеггера, — это co-бытие, то есть быть вместе.
— Дался тебе этот Хайдеггер! По-нашему, по-рабочему, быть вместе — значит трахаться.
— Угадал. Все началось с того, что я узнал некоторые словечки из тех, что говорят в темноте. И навели они меня на мысль об одном человечке. А человечек был у меня…
— Добровольцем.
— Не только. Более.
— Неформальные отношения. Не одобряю.
— Однако… Со-бытие — великая вещь, она расширяет кругозор.
— Человечек, вернее, бывший человечек о наркоте знал?
— Не уверен. Но одна из его баб поставляла исходное сырье. Здесь дело в другом: все ко всему имеет отношение.
— Глубокая мысль. Ладно, оставим это. Ты сказал, что Красавчик вкладывал деньги в другую программу. В какую знаешь?
— Нет.
— А о даме по имени Ирина Федоровна слышал?
— Одна из баб Красавчика и этого, слинявшего. Я не вникал.
— Она — не одна из баб. Там любвя в обоих случаях была. А дама загадочная: или полная идиотка, или…
— Две недели на нее?
— Умница.
— Здесь в Москве.
— Не гони кобылу. Она спала с разработчиками двух мощнейших программ. Одну ты ненароком вытащил вместе
— Новороссийская?
— Она. Другую… За другой съездишь в турпоездку в Америку, вместе с Ириной Федоровной. Связи. Как всегда, впрочем, связи решают все. С программой познакомишься в офисе. А побочно — халтура. Вдруг наркота всплывет, все возможно. Дамочка в высшей степени загадочная. На мой вкус, ни кожи, ни рожи, а мужики ценят. Даже этот твой эротоман причастился.
— За ним не заржавеет.
— То-то вы с ним спелись на репетициях в театральном институте.
— Все знаешь.
— Почти. Я за то Питер не люблю, что среди населения там много сумасшедших, а сумасшествие вещь заразная.
— А если она останется?
— А ты зачем?
— Ничего себе. Наручниками, что ли, ее приковать к себе?
— Не отказывайся. Поездка классная, ну и на подхвате кто-нибудь, как же без этого.
— Так серьезно?
— Так серьезно. Тут многое намешано. Она спала с Красавчиком. Красавчик был несметно богат. Деньги за наркотики перекачиваются в Америку, это мы знаем. На них через подставных лиц покупается недвижимость: заводы и тэдэ и тэпэ. Это мы тоже знаем. Она записалась в поездку еще при жизни Красавчика, имея на счету в Сбербанке две тысячи рублей. Живет впроголодь, сам понимаешь: на шестьсот не разгуляешься сейчас.
— На тысячу шестьсот тоже.
— Намек понял. И более того, хочу перетащить тебя в столицу.
— Не… я привык.
— «Пан Ленинград, я влюбился без памяти в ваши стальные глаза». Поехали к начальству.
— «Медный Петр добывает стране купорос», — подхватил дурным голосом Герман Васильевич.
— «Анна Каренина просит всех освободить перрон и не устраивать сцен», понял?
— «…Все равно поезда никуда не уходят из уездного города N…»
— Помнишь, какие шашлыки были на Грузинской?
— На ребрышках.
— Больше нэт, ничего нэт… Вот в этой квартире жил когда-то автор, которого читали все, а вот в этой Рогинский, а вот в этой академик Шмидт, спускаться пешком — лучшая профилактика артроза…
Полет напоминал трагедию Шекспира.
Вдруг напряженно взвывали двигатели, корпус начинал сотрясаться, проваливаясь в бездну, казалось — финал, но по законам жанра катастрофа отодвигалась, сюжет переходил на новый виток, и так повторялось многажды.
Но это было потом, над океаном. Адо Праги долетели спокойно и очень быстро, может быть, оттого, что после бессонной ночи Ирина уснула. Разбудила Наталья, которая сидела рядом.
— Ирина Федоровна, пристегните ремни. Посадка. Нас повезут в какой-то занюханный городок, где мы будем ночевать, а утром снова в путь. Наша задача — оторваться от быдла и съездить в Прагу. Организацию беру на себя.
Устроили их в отеле «Атлас», чрезвычайно смахивающем на новые, времен застоя, провинциальные гостиницы в каком-нибудь Хмельницком или Полтаве.
Наталья тотчас разделась, поразив Ирину гладкостью выбритого лобка, и рванула в душ. Там, напевая «…перелеты, перегрузки, долгий путь домой, вспоминай меня без грусти, ненаглядный мой», — она плескалась, пока Ирина у окна наблюдала унылую жизнь чешской провинции. Она гнала от себя мысли о последних днях в Москве и о будущих в Америке и по привычке школьной отличницы «запоминала детали». Детали ускользали, так как не поражали ничем, кроме похожести на быт, знакомый «до боли». Вот к одноэтажной стекляшке-ресторанчику подъехали двое на велосипедах и, немного погодя, вышли с бутылками.
Прошли школьники, чуть наряднее и чище московских.
— А вы поняли, в каком аэропорту мы сели?
— В каком? — Ирина обернулась.
Наталья стояла перед ней, завернутая — по правилам западных фильмов — в мохнатую простыню, так что оставались обнаженными плечи.
