Ночь на время превращала мир в белую пустошь. Никто не знал, зачем Дару взбрело в голову идти ночью. Тем не менее, перечить ему никто не стал. Шли легко и быстро — как на крыльях летели. Чувства, обостренные и свежие, рвались в даль, туда, где рядом с большим портовым городом Океан Вероники баюкал на волнах уцелевшие корабли…
…К началу вечера, когда они еще только покинули город, белая пустошь почему-то заставила подумать о Зиме, холодном и жестоком времени Вечной Ночи… Хотя, почему… Дар, вообразивший над миром пепельный купол, Зимы не видел. Он родился во время света, под открытым голубым небом, в самом начале времени, которое Века спустя назовут Ранней Весной. Мих — видел, но не помнил. Только полтора самых первых года жизни в его небе был Купол…
Рая и Нефью… вот они, радиксы, не могли не помнить. Им судьба отмерила Ночью родиться и вырасти. Насмотрелись и крови, и смертельных драк…
Скирр… вот он уже чистое дитя света, Весеннего солнца и ледяного моря…
Маленький человечек смотрел на мир во все глаза, и впервые мир показался ему могучим потоком, где все движется, меняется и увлекает за собой.
Он еще не успел забыть боли и страха, и чудесного спасения, но эти воспоминания притупились и не причиняли больше боли. В этом морячок был похож на ребенка — те могут выплакаться и чуть ли не через секунду смеяться снова. Их не надо тянуть из трясины печали, как взрослых…
Скирр силился понять, что это за удивительные строения, торчащие по всей пустоши, припорошенные снегом и потрепанные временем. Сам он тоже строил — крепости из морских камушков, — но чтоб такое! Это только древний и мудрый народ мог сделать. Такие большие люди, как эти. Да не эти двое, чей род дай бог идет от начала Сна Мира, а двое мальчишек, за плечами которых стоят миллионы собратьев, живших до них на Земле…
И все это наполняло маленькое сердце таким уважением, таким трепетом… нет, никуда он не вернется… не сможет радостно играть в волнах и беззаботно строить маленькие каменные башенки… пока не пойдет с этими двоими на край света.
А потом… потом можно вернуться. И рассказать, где был и что видел. И как выглядит мир вдали от дома. Это же великое знание, которое он, маленький Скирр может принести…
Он чувствовал себя новым. Будто горело где-то под сердцем маленькое солнце… Он и не знал, что там, точно пушистый котенок, дремлет, свернувшись в клубочек, настоящий бог… самый Старший теперь на эту Вселенную. А с Небес потому и некому пока за всем наблюдать.
— Он очень спокойно идет, — заметил Нефью. — Обычно эти морские люди очень подвижны и непоседливы, как дети.
— Зачем ты идешь с нами, Скирр? — спросил его Дар.
Малыш поднял взгляд на своего кумира и улыбнулся… А потом подошел и взял его за руку — обхватив ладошкой его большой палец.
— Рядом с тобой я чувствую себя очень древним, — сказал отчего-то Дар…
— Это так и есть, — спокойно согласился с ним Нефью.
— Почему? — спросил его Мих, раньше не задававший вопросов «не своему» учителю.
— Вашей расе миллионы лет, — сказал Нефью. — Это миллиарды жизней, и каждая оставила о себе память. Отпечаток души в огромном архиве. Все мысли, все чувства каждого… Представь себе, каким стал этот архив за миллионы лет… И ты, Дар, — его часть… И ты, Мих… Думаешь, почему ты можешь вспомнить то, чего никогда не слышал и не видел раньше?.. А потому, что это видел и слышал кто-то другой.
— А почему я могу смотреть чужими глазами? — Мих, видимо, решил выспросить все и сразу…
— Потому что поток информации можно ловить, как ты ловишь радиоволну, — неожиданно ответила за Нефью Рая. — Можно видеть то, что видит другой, и чувствовать — то же, что и он.
— А мысли читать? — спросил Мих жадно.
«Можно и мысли…» — ясно и четко услышал Мих, будто слова постучались в самое сердце… ему стало жутко…
…Восхитительный рассвет окрасил небо розовым, а под сводами полуразвалившегося дома затрепетал робкий костерок.
Мих смотрел, как Рая хлопочет над котелком с горячим супом, и вдруг осознал, что… любуется… и сам удивился этой мысли. И странному, доброму порыву — желанию подойти, обнять, погладить по волосам — и только… и не надо ничего больше… И этого чувства Мих испугался. Побоялся дать ему волю — захлопнул клетку, и оно забилось в груди, как птичка… оборачиваясь обидой, как по волшебству превращающейся в желание — обладать!.. сказать «Моя!»… и это желание, второе, было намного страшней…
Оглянувшись и не увидев рядом ни Нефью, ни Дара — только Скирр сидел прямо на плитах, скрестив ножки, — Мих осторожно спросил:
— Рая… а Хранителям… любовь полагается?.. Мы можем любить?..
— Все могут, — сказала Рая… и посмотрела ему в глаза (взгляд ее стал вдруг таким живым, таким теплым, что на Миха ощутимо повеяло этим теплом) и улыбнулась. — Только тот, кто любит — настоящий человек.
Мих тогда не понял, что на самом деле эти слова значат. Но они стукнули в сердце, как что-то невероятно важное и… трогательное…
— Я люблю тебя, — сказал Мих отчаянно… Распахнулась клетка — и птичка выпорхнула и полетела, пока не поймали снова…
