Я чуть не заорала от ужаса.
— Любовь Васильевна! — трагическим шепотом сказала тень, — это я, Белоконь.
— Бля… — выдохнула я, — как вы меня напугали!
— Извините, — ответила она, — я же в соседней комнате живу. Услышала шум. Дай думаю, гляну. А это вы.
— Мне нужно было… эммм… — я начала выкручиваться, тянула паузу и всё никак не могла выдумать причину, почему я нахожусь в тёмной комнате, опечатанной полицейскими, пока её хозяин в каталажке.
— Вы карту ищете, да? — вдруг спросила Белоконь и я чуть не заорала от ужаса во второй раз.
— Эммм… — промямлила я.
— Она у меня, — сказала Белоконь, — когда они опечатали, я сразу сюда влезла и из карниза её вытащила. А то завтра же обыск будет, когда они ордер привезут…
Оказалось, что Белоконь слышала абсолютно все наши разговоры и была в курсе всех диверсий. Но она сильно обижалась, что её не посвящают. Поэтому хранила гордое молчание. Ждала, пока её сами позовут.
Нарушила она свою позицию дважды — когда привела к нам Гольдмана (он оказался её родственником), и вот теперь с карнизом.
А мы по-свински так с нею.
Я сидела в своей комнате и размышляла, как помириться с Белоконь и приобщить её к нашим действиям, раз она так хочет. И тут в дверь тихо, но настойчиво постучали. От неожиданности я аж вздрогнула.
А когда открыла дверь — вздрогнула ещё больше — на пороге стоял… Ляхов, Роман Александрович. Он был бледный, глаза его бегали.
— Любовь Васильевна, — тихо сказал он и оглянулся, не слышит ли кто, — нам нужно поговорить… наедине…
— Да, конечно. Я сейчас одна, — растерянно сказала я, — Анжелика ушла к Ксюше, у них же завтра молодёжный стендап в колледже, вот и репетируют.
— Вот и прекрасно, — сказал Ляхов и вошел, захлопнув дверь.
— Слушаю вас, — я постаралась придать своему лицу безмятежное выражение.
— Можно, я присяду? — спросил Ляхов.
Я поморщилась, честно сказать, надеялась, что он быстро сообщит, чего ему от меня надо и уйдёт. Я же терпеть его не могу. А он, оказывается, надолго решил тут подзадержаться.
Но не позволить присесть было бы невежливо. Всё же мы хоть и были в конфронтации, но пока наша борьба в активную фазу не вошла.
Поэтому я со вздохом сказала:
— Ну, садитесь… — и обречённо махнула рукой на стул.
Сама же села на кровать.
В нашей комнате было две кровати и два стула, но на втором Анжелика развесила подготовленные наряды на завтра, и я не хотела измять выглаженное платье.
Ляхов присел на краешек стула.
Воцарилась томительная пауза.
Он долго мялся, не мог подобрать слов, а я всё ожидала, что же он скажет.
Наконец, он выдохнул:
— Любовь Васильевна, я хотел извиниться…
— Да что…
— Погодите! — он резко перебил меня и, заметив, как вытянулось моё лицо, опять извинился, — мне трудно даётся этот разговор, Любовь Васильевна. Позвольте я всё скажу, а вы потом…
— Ладно, — пожала плечами я, мол, говори и уматывай, глаза б мои тебя не видели.
— Так вот, Любовь Васильевна, я хочу извиниться. У нас с вами как-то не задалось знакомство…
Я не удержалась — фыркнула. Конечно не задалось. Особенно если вспомнить нашу первую встречу в областном центре, где мы финансирование делили, и он хамил и пытался его полностью отжать. И потом тоже…
Моё фырканье и красноречивый взгляд Ляхов истолковал правильно. Но, к моему удивлению, он усмехнулся:
— Был неправ! Вы уж меня извините, Любовь Васильевна, ладно? — он сделал паузу и посмотрел на меня.
Но я промолчала. Из вредности. Сам же просил, вот и давай, выкручивайся. Или уматывай к любимой тёще. Тебя сюда уж точно не звали.
— Скажу честно, я вас недооценил, — он покаянно наклонил голову. — Думал, вы — обычная вредная тётка. В «Союзе истинных христиан» такие почти все. Но я ошибся. Сильно ошибся, Любовь Васильевна. И сейчас это признаю!
Я поморщилась, но ничего не сказала. А тем временем Ляхов продолжил:
— Вы — умная, очень хитрая, расчётливая и проницательная женщина. И вы совсем не такая, как пытаетесь казаться. И вы явно не простушка. Уж очень сильно вы выбиваетесь из образа обычной работяги из провинциального ЖЭКа.
Я опять промолчала. Чай не пятиклассница. Меня такой примитивной лестью не возьмёшь.
— И я хочу также попросить прощение за поведение моей тёщи, — он тяжко вздохнул.
И тут я не выдержала, буркнула:
— Так что мне ваше извинение, Роман Александрович? Не меня же в кутузке сейчас держат…
Ляхов намёк понял и затараторил:
— Я хочу, чтобы вы понимали! Аврора Илларионовна — сложный человек, с тяжёлым характером. У неё отец — первый секретарь обкома партии. Она вдова генерала. Привыкла всю жизнь жить на широкую ногу, что ей не отказывают, перед нею пресмыкаются. И другой жизни она не знает. И по-другому не умеет…
— Мне-то что из этого? — поморщилась я.
— А я родился в деревне, я шестой в семье. Отец погиб на фронте, мать нас сама поднимала, как могла. И когда у меня получилось вырваться в город, я искал возможности закрепиться. С Ларисой мы учились в одном институте. Если бы вы знали, как её родители были против наших отношений. И чего мне, сыну доярки, стоило…
