— Прям вообще ни копейки? — уточнила я.
— Ни копейки, прикинь! Там даже конторы той больше нету! Ты представляешь⁈
Я представляла.
— И никто ничего не знает! И таких, как тётя Люся, там куча народу была! Всех обманули! На много-много тыщ! — глаза Галки горели сдерживаемым негодованием пополам с восторгом, что она сама не попалась на удочку к мошенникам. — И вот откуда ты всё это знала⁈
— Да всё просто, здесь нужно иметь чутьё, — дипломатично сказала я (ну не буду же я ей рассказывать правду).
— Вот ты умная, Любка! — с восхищением сказала галка. — Не зря тебя аж с секретариата от самого Жириновского искали.
На работу я сегодня пришла в рассеянном состоянии. Давила гадская кучка проблем, которая навалилась на меня сразу, и которую нужно было решать. Но вот в чём парадокс: чем больше я эти проблемы решала, тем больше образовывалось новых. Это напоминало легендарный бой Геракла с Медузой Горгоной. Когда на месте отрубленной головы появлялось несколько новых. Только вот у Геракла проблем явно было меньше.
В отделе кадров сидела Таиска. Сегодня она была при полном параде: в атласной лиловой блузке с огромным бантом на шее, сидела и пила чай с пироженками «Картошка». На лице у неё блуждала мечтательная улыбка. Она была похожа на объевшегося сметаной довольного кота.
— Ну что там? — аж подпрыгивала от нетерпения я. — Как всё прошло? Рассказывай!
— Готовь костюм! — хихикнула Таисия и с еле сдерживаемым триумфом посмотрела на меня.
— У тебя получилось? — ахнула я.
— А то! — с важным видом заявила Таисия и с усмешкой добавила, — у меня не просто получилось, Люба! В пятницу мы с Алёшей идём знакомиться с его мамой!
— Вот это да! — восхитилась я. — Быстро как ты его!
— Так что завтра приноси костюм. Пойду знакомиться к его маме в новом костюме. Мне кажется, это будет очень даже символично.
— Э, нет, — покачала головой я, — знакомство с мамой — это ещё ничего не значит. Вот когда вы перестанете скрывать свои отношения от коллектива и подадите заявление в ЗАГС, я сразу же принесу костюм.
Таисия надулась, но спорить со мной не стала, ведь в моих словах был резон.
Свет опять на весь день выключили. Я заметила, что чем дальше, тем больше стали нарушать график и всё длиннее стали периоды без электричества. Поэтому мы все опять разошлись по домам, кроме дежурных. Вот большой плюс в это смутное время был в том, что почти никто в бюджетных структурах нормально не работал, контроля практически не было, а там, где работали, то больше занимались тем, чтобы набить свои карманы.
Отметившись на работе и поболтав с Таисией, я прямиком отправилась в больницу. Нужно было разузнать о Любашиных непутёвых родственниках.
Больница встретила меня суетой и ядрёным запахом хлорки пополам с чем-то нашатырным. Аж глаза заслезились. Что это у них за дезинфекция такая убойная? Борются с эпидемией или грядёт проверка «сверху»?
Стараясь не дышать слишком уж глубоко, я осмотрелась. Вот уж где рабочий день был в самом разгаре. Более того, в коридорах свет был, правда тусклый. Я сперва даже не поняла, в чём тут дело, но потом сообразила, что в больнице ведь работает автономный генератор. Ну, всё правильно, а иначе как они операции проводят?
Я торопливо прошла по знакомым холодным сумрачным коридорам и вышла к отделению, где держали Тамаркиного мужа, Владимира.
— Как он? — спросила я усталого врача в застиранном белом халате с подозрительным пятном на рукаве.
— В коме, — хмуро ответил тот и, чуть помявшись, добавил, — Любовь Васильевна, я хотел с вами обсудить проблему… эммм… так сказать этического характера…
— Слушаю, — кивнула я, уже догадываясь в принципе, к чему он ведёт.
— Понимаете, мы не можем бесконечно держать его на аппарате искусственного дыхания. Подержим его ещё две с половиной недели, а дальше вам нужно будет принимать решение — отключать его и продолжать держать дальше. Если дальше, то нужно оплачивать всё из своего кармана. У государства нет столько денег.
— А есть надежда, что он придёт в себя? — прямо спросила я.
— Надежда всегда есть, — хмуро ответил врач, избегая смотреть мне в глаза.
— А если честно? — упрямо не сдавалась я.
— Если честно, то скажу так: две трети его головного мозга уже отмерло. Мы поддерживаем его на искусственных аппаратах. Он даже дышать сам не может. Кормим мы его внутривенно. И даже если он чудом придёт в себя, ему придётся заново учиться разговаривать, есть ложкой, ходить на горшок и так далее. Да и то, не факт, что он сможет осознать себя, и тем более вернуться к нормальной полноценной жизни. Максимум — будет, как пятилетний ребёнок.
Я зависла. Я, конечно, человек жалостливый, но обслуживать лет двадцать-тридцать абсолютно чужого человека в состоянии полного овоща, который будет пускать слюни и ходить под себя — не знаю. Но и дать отмашку, считай на убийство — я тоже не готова.
И вот как быть?
— Так что вы решили? — спросил врач.
— Сами понимаете, такое решение принимать единолично я не имею права, — дипломатично ответила я, поморщившись, — вот вы говорите, что две с половиной недели ещё есть?
— Именно так, — подтвердил врач.
