То было «Советское шампанское», сладенькое и весёлое. Однажды, уже в зрелом возрасте, мне удалось напиться именно шампанским, и, я вам скажу, отходняк от него страшный. Пучит живот, идут газы, голова раскалывается на куски – и если наши аристократы некогда напивались именно шампанским, меланхолия их лирических стихотворений понятна. Так. Детство – Отрочество— Юность, то есть в моём случае Детство – Девичество – Юность. Конец девичества залит белым сухим вином типа «рислинг», которое мы употребляли с подругами и дружками на флэтах и в парках, а то и на школьной спортплощадке. От двух глотков уже косели, и вылить, к примеру, в одно девичье горлышко целую бутылку 0,75 – на такие подвиги мы сделались способны разве в конце юности. Алкоголь – это праздник. Праздник, который всегда с тобой. Алкоголь по-прежнему рядился для меня в маскировочные одежды исходной материи, но уже довольно небрежно – в скисший виноград или сгнившие яблоки. В пиве же, которое я попробовала довольно поздно, основа не ощущалась вовсе, вкус пива – это вкус чего? Цвет – понятно…
То, что не имело цвета и, в общем, не имело вкуса, того вкуса, что мы ожидаем от пищевых продуктов, – то я попробовала уже в университете, и то не сразу. Перестройку демоны начали с вытрезвления, с антиалкогольной кампании, и тут же появился анекдот: народ протрезвел и спрашивает: где царь? Трудности в добыче спиртного людей, запрограммированных на преодоление трудностей, даже вдохновляли. Появилась целая каста умельцев-добытчиков: самые ушлые приникали к источникам, то есть к ликероводочным заводам, и одаривали своё окружение канистрами истины. Юные пижоны бравировали способностью общаться с ночными таксистами-барыгами. Отцы и деды, крякнув непечатное, гнали самогон… Поначалу водка меня ужаснула. Она была гаже самого противного лекарства (отвратительней хлористого кальция, к примеру), но действовала быстрее и эффективнее самого мощного из них, а самым мощным и эффективным был, наверное, любимый гражданами анальгинчик. Водка превосходила анальгинчик по силе
Но я тогда пила далеко не каждый день и никакой опасности не ощущала, да и была ли она. Что я не доучилась и вышку не получила, алкоголь нисколько не виноват, мне тошно было на занятиях от скуки, всё это было не моё, а что моё, я так и не нашла. Но я нашла Васю, и Вася стал моим лучшим собутыльником, потому что у Васи сложности в общении с людьми, и он раскрывается только со мной. Раскрывался. Мы долго дружили, прежде чем… Так вышло. Я не чувствовала его как мужчину и увлекалась другими. Вася меня всегда выслушивал, задумчиво и терпеливо. Мы запирались в моей комнатке, в той самой квартире на Будапештской улице, теперь в этой комнатке Юра живёт, и одной бутылки водки нам хватало на вечер, да, хватало. Маме мой Вася нравился, а папе нет, но папе уже ничего не нравилось, он как услышал борзыкинское «твой папа – фашист», так и понял, что всё его поколение сейчас будут сметать в исторический мусоропровод. Хотя Вася тут был ни при чём. Васе вообще нравилось, когда рок-группы играли чистые музыкальные композиции, без текста. Мы поженились в девяносто втором, и даже когда записывать гражданское состояние шли, я мечтала, что вдруг Он явится, и я, как Настасья Филипповна в «Идиоте», побегу к Нему прямо из-под венца, только не в роскошном кружевном наряде, а в своём зелёном платьице из комиссионного магазина. Правда, платьице было чистого шёлка. Он, у меня был свой Он, тот, что с большой буквы, – никуда не явился и на мою свадьбу никак не отозвался. Так что остались мы с Васей наедине.
