Брайан представил ее нам. Она оказалась его школьной учительницей.
— Вы все еще ведете первый класс? — спросил он.
— Да, все еще веду. А вы все еще занимаетесь экономикой?
— Все еще занимаюсь, — сказал Брайан, — и все так же безуспешно.
Потом он сделал попытку выяснить, зачем она приехала в Нью-Йорк.
Рут Т. уклонилась от ответа, и вопрос замяли. Все занялись дешевыми конфетами и лимонадом.
Начались воспоминания; то была беседа посвященных, она велась одними намеками.
Брайан расспрашивал о какой-то школе в Западной Виргинии, интересовался, по-прежнему ли миссис Рут живет под мастерской химической чистки, что поделывает какой-то Джонс и как поживает матушка миссис Рут.
— Матушка больна, — ответила она.
Потом она рассказывала о своем классе. Она заявила, что семилетний возраст — самый ответственный в жизни ребенка, в эту пору дети вспыльчивы, полны противоречий, нуждаются в любви и в то же время сторонятся ее.
— Им нужна любовь, а я свои запасы нежности уже исчерпала.
— Не верю, — воскликнул Брайан, — вы их вовсе не исчерпали, у вас все еще впереди.
— Я слишком больна, — ответила она, — чтобы иметь возможность любить так, как должен любить учитель.
Но когда Брайан спросил ее, продолжает ли она одевать маленьких оборвышей на свои деньги, она ответила, что конечно продолжает и делает это с радостью; кстати, добавила она, это не оборвыши, а дети бедных родителей.
— А жалованье у вас все такое же? — спросил он.
— Почти, но по субботам и в каникулы я веду счетные книги в небольшом магазине.
— А оборвышей в школе стало меньше? — деловито осведомился экономист Брайан.
— Нет, по-прежнему много. Но время идет: мы старимся, а из бывших оборвышей вырастают профессора-экономисты.
— Да, и при этом нередко безработные, — добавил Брайан.
На это она ничего не ответила. Было видно, что старушка чем-то сильно взволнована, что она хочет что-то сказать, но не решается. Она смотрела испытующим, учительским взором на своего взрослого ученика Брайана, которому в первом классе подарила свитер, а он в знак благодарности принес ей за это сладких корешков. Последний раз они виделись четырнадцать лет назад, когда он уезжал в Нью-Йорк.
— Так-то, Брайан, милый мальчик, — сказала она вдруг этому отцу семейства и тяжко вздохнула.
На лице Брайана появилось мальчишеское выражение.
— У меня больна матушка, — повторила она, — и я перестала учительствовать. Теперь из моего жалованья вычитают плату для моей заместительницы.
— Да, таков закон, — произнес неожиданно сухо Брайан; он сказал это совсем не так, как, мне казалось, должен был сказать. — Пройдемте в соседнюю комнату, я покажу вам своих сыновей.
Жена Брайана Божка спросила ее:
— А зачем вы, собственно, приехали в Нью-Йорк?
Старушка снова ничего не ответила, и снова вопрос замяли.
Хозяева попросили старую учительницу поужинать с ними и послушать новые пластинки с детскими песнями.
Она отказалась, и Брайан пошел проводить ее до дверей. Он вернулся и выглядел таким несчастным, что Божка кинулась обнимать его.
— Она надеялась занять у меня денег, — простонал он, — ей, верно, говорили, что дела у меня идут хорошо.
Он собрался на улицу, хотя шел дождь. И был так грустен, что мы без разговоров отпустили его. Уже надев пальто, Брайан вернулся:
— Она о деньгах и не намекнула. И я тоже. А теперь я кажусь себе самым низким человеком на свете, хотя всего капиталу у меня десять долларов тридцать пять центов.
Каждый должен повидать Эмпайр стейт билдинг, небоскреб из небоскребов! Этого в Нью-Йорке никому не избежать. Меня много раз спрашивали:
— Вы уже видели Эмпайр стейт билдинг?
Кривя душой, я отвечал: да, мол, видел, он действительно необычайно высок...
Но пока еще мой нью-йоркский опыт туриста был крайне ограничен: раскаленные камни Манхаттана, высокий табурет в
Я отправился на пресловутый угол 34-й стрит и Пятой авеню, заплатил доллар и за 60 секунд взлетел на трехсотвосьмидесятиметровую высоту.
Здесь, наверху, тоже была Америка, жарились шницели и рекою лился кока-кола, коричневый, ледяной. На мужчинах пестрели яркие галстуки, а дамы, ощутив на такой высоте потребность в ласке, слегка прижимались к своим спутникам.
Туристу полагается послать отсюда открытку, сфотографироваться на фоне Нью-Йорка, приобрести миниатюрный металлический небоскреб и посмотреть в запотевший телескоп. Проделав все это, он усаживается на скамейку и глядит на высокое, неинтересное нью-йоркское небо.
Внизу, как детские кубики, — Нью-Йорк!
Темный город в зеленоватой мгле со смарагдовым озером Сентрал-парка и коричневым алчным языком Манхаттана.
Вот он, Нью-Йорк!
