Лидка говорит, ей с самого начала показалось странным, что ее не представляют – ну, знаешь, как обычно: «Дорогие друзья, сегодня у нас в гостях исполнительница старинных цыганских песен и романсов…» Но Лида человек опытный, выступать где только не приходится: в синагогах, церквах-соборах, в гей-клубах и кантри-барах, в бассейнах и кафе, в масонских ложах, наконец; и всюду перед концертами своя затравка.
Заглотала она остаток своего кофе и вышла на сцену, никем не представленная. Ей похлопали, села она, подстроила гитару, сказала пару слов о традиционном цыганском романсе… и пошла петь.
После второй песни ей стало как-то странно и неуютно, как-то… нехорошо. Все люди в зале – все! – слушали ее одинаково: напряженно, с одним и тем же выражением лица, одинаково приподняв и вытянув подбородки. Когда Лида заканчивала играть и снимала руки с гитары, они принимались одинаково гулко и мерно хлопать сомкнутыми ковшиками ладоней – в едином ритме. Во время исполнения песен никто не шевелился, никто даже шепотом не перекинулся с соседом двумя словами. В зале стояла тишина покойницкой.
Лида с трудом дотащилась до конца программы, уж очень не по себе ей было. Ну, раскланялась под мерные гулкие хлопки, ушла в гримерку, а там ее ждет организатор с конвертиком и нормальным, отнюдь не жалким букетом белых и красных гвоздик.
– Какая у вас аудитория… внимательная и… – проговорила Лида, подыскивая слова, чтобы как-то выразить тот шок, что испытала на сцене перед этими роботами. – Мне показалось, у них у всех какие-то проблемы? Возможно, психологические?..
– Никаких проблем у них нет! – вспыхнула девушка-организатор, как будто Лида обидела ее лично. – И если у нас клуб глухих, это не значит, что наши люди не могут сопереживать искусству!
– Клуб… глухих?! – ахнула Лида, не зная, как вести себя, куда деть руки и свое изумленное лицо. – Но зачем тогда… я не понимаю… музыка, песни, это ж не…
– И что – музыка?! – перебила девушка с обидой. Она мгновенно раскраснелась, губы ее подрагивали. – Они понимают слова по губам, они чувствуют ритм… Я не позволю!.. Мы не позволим держать наших ребят за второй сорт!.. Вы думаете, если кто-то не слышит ваши так называемые звуки, это…
– Ради бога, извините! – в полуобмороке промямлила Лида, машинально укладывая гитару в футляр и застегивая длинную молнию. – Я не хотела задеть ваши чувства… ваших чувств… Простите меня, пожалуйста!
– Так-то лучше, – с достоинством отозвалась девушка. – Я принимаю ваши извинения.
Вот с этого все у Лиды и началось: сначала Элис (так звали эту замечательную девушку) втянула ее в работу с глухими –
Да, я помню, ты спрашивала про дома престарелых. Они называются nursing homes и бывают разной степени великолепия или прозябания. В одних доживают, а в других даже очень живут. Время от времени меня приглашают
Бываю я и в домах престарелых, примерно раз в месяц, но предпочитаю «садики», там забавно, и с клиентом еще можно поговорить. Есть там у меня свои друзья и свои «калеки» – как без этого. Одна Геня Уманская стоит пятерых.
– Если ты не приедешь завтра, ноготь врастет окончательно, – чуть не рыдая, объявила Лида. – И тогда всё, я вызываю подиатра и оформляю операцией!
Тут опять же надо кое-что объяснить.
Косметолог, парикмахер, маникюр-педикюр – это у нас всё разные епархии. На каждую требуется отдельный лайсенс. Без лайсенса в «садик» не пустят. Хотя, может быть, твоя героиня в начале жизни получила, вот как я, лайсенс маникюрши, потом поднялась на высоту косметолога, но… бог ее знает, из какой-то сердечной привязанности к старикам или из чувства смутной вины перед своими некогда брошенными стариками все таскается сюда, возится со старыми копытами и вросшими ногтями.
Педикюр старикам, по идее и по закону, должен делать врач-подиатр. Это оплачивает «Медикер»-«Медикейд», и одна процедура стоит $400–500, так как они (подиатры) оформляют это как
