«Над на-ми “мес-се-ры” кружили, и бы-ло видно, словно днем. Но толь-ко кре-пче мы дружи-ли под перекрестным арт-огне-е-м…»
По коридору мимо кадок с пальмами и фикусами, заложив руки за спину, прохаживается Мира. Время от времени я снимаю ей усы; она по-разному, в зависимости от времени года, относится к этой процедуре: летом благосклонно, зимой – поеживаясь: холодно, говорит, без усов. Иногда восклицает, посматривая на себя в зеркало: «Что вы сделали?! Вы лишили меня индивидуальности!»
В последние пару месяцев Мира не в лучшей форме. Недавно Лидка сокрушалась, что Миру, видимо, придется перевести в другое заведение. На Лидином языке это означает: у Миры поехала крыша, и это у них как на войне: сегодня пуля найдет тебя, завтра – меня. Я приветливо здороваюсь, говорю что-то вроде «Гуляете, Мирочка?». Она не отвечает, поскольку погружена в беседу с самой собой.
– Я ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не понимаю, – бормочет Мира себе под нос, проводя ладонью по стене. – Ничего не вижу, ничего не понимаю… Он сказал: «Мира, будет война», и через три дня началась война… Откуда он мог знать? – Она останавливается, поднимает на меня глаза, будто призывая в свидетели.
«…Как будто вновь я вме-есте с ними стою на огненной черте… У незнакомого посел-ка, на безы-мян-ной высоте-е-е-е…»
– Потом его взяли на фронт, и писем не было полтора года… А я попала в эвакуацию на Урал. Там нечего было жрать, не было электричества, мерзкий собачий холод точил кости… Жить было мучительно… Но теперь-то я понимаю, что это не самое страшное! А самое страшное то, что тает Северный полюс…
Я подхожу к дверям. Они закрыты, ибо в прошлом году два лихих ковбоя смылись из садика в увольнительную и на попутке уехали в Нью-Джерси, где их отыскали только на другой день. Что ж, надо Сару звать. И я зову, перекрикивая песню:
– Сара! Са-ара-а!
А в
– Что ж! Если этой курве с медалями дали играть Лису, то мне здесь места нет!
– Таня, зачем вы так говорите о Марии! – Это Лидка, заполошно-заботливым голосом. – Наша Мария сражалась в окопах Сталинграда…
– Она – сражалась?! Она всем давала в каждом окопе!
Тут вклинивается чей-то воодушевленный женский голос:
– О, вы сказали «давала», и я вспомнила: Лида, надо дать Рувиму роль Волка! Дайте Рувиму Волка! Все-таки он был старшим инженером, надо дать ему Волка, там есть оперная ария…
Ко мне на зов торопится многомощная великая Сара со связкой ключей. Она отворяет дверь, выпускает меня и сразу же запирает ее за моей спиной. А я выхожу в моросящий дождик, в воздух, в нормальную жизнь и, как обычно, минуты три еще стою на крыльце, приходя в себя, в который раз мысленно повторяя, что Лидка – героиня, сталкер, ежедневно уходящий в зону безумия… И позволяю себе мечтать, как на следующие выходные мы с Лидкой
…Что значит – ты никогда не встречала этого названия? Конечно, встречала, но в переводе на русский: Тресковый мыс. Вспомни-ка:
Точно, «Колыбельная Трескового мыса», Бродский. Знаю ее наизусть, так как строки там следуют в ритме бухающего о берег прибоя:
Это про меня: это я знаю, как приглушить в ушах мерный шаг океана, чтобы он не будил, а убаюкивал.
Пару слов тебе – на скорую руку – об этом месте. Кейп-Код – восточная кромка штата Массачусетс; вытянутый в океан кривой такой носяра. Когда-то давным-давно был полуостровом, потом, в начале прошлого века, люди прорыли канал (зачем – не спрашивай, не знаю), отделив мыс от материка, и Кейп-Код превратился в длинный остров, на который мы попадаем, перемахивая великолепный легчайший мост – каждый раз им любуюсь. Остров изысканно заселен: городками-поселками, ресторанчиками-барами, галереями и прочим хозяйством богатого курорта.
