– Ни одна живая душа в этом доме его не знает! Мы всех опросили, Сань, – сказал «енот».
– Зачем же он сюда поперся, этот Сазонов Олег Николаевич? – задумчиво произнес его коллега.
– Ну, мне откуда знать? – «Енот» пожал плечами. – Слушай, может, Клепикова из прокуратуры спросить? Этот Сазонов убитый – его приятель. Скользкий тип, кстати.
– Кто?
– Да оба. Что Клепиков, что Сазонов… Кстати, Клепиков откровенничать особо не хотел, но проговорился. Оказывается, на невинно убиенного Олега Николаевича в десятом году дело заводили. Он, паскуда, поддельными лекарствами торговал. С одним грузином на пару в Балашихе держал подпольный цех: вместо дорогущих заграничных лекарств от рака в ампулы «святую воду» из слегка подкрашенного физраствора фигачили, добрые люди.
– Ммм, – промычал коллега, задрав брови.
– Но за жабры их не взяли тогда. Отпустили, знаешь ли. Они осторожно торговали: через объявления. И клиентуру аккуратно подыскивали. Знаешь, почем одну ампулу продавали?.. С такими ценами на свой товар они, сам понимаешь, легко отмазались от цеха в Балашихе – типа я не я, и грязная склянка не моя! Суки…
– Хорошо, Артем. Я понял. Погибший был сука и тварь. Но что он все-таки тут делал, Сазонов этот? Район не его. В доме, ты говоришь, его никто не знает… А точно – никто? В этой, например, квартире 17… Кто здесь живет? – тыкая пальцем в дверь квартиры и озираясь по сторонам, спросил оперативник.
Вместо ответа «енот» коротко глянул в сторону по-прежнему шумно пыхтящей жирухи-общественницы. Кивнул ей.
Тетка не заставила себя ждать. Горячо – словно у кипящего чайника сорвало крышку – выпалила на одном дыхании:
– Никто! Никто не живет! Жил здесь профессор… Жена его от рака померла… Он к дочке смотался и носа сюда не кажет. Уже семь лет. Когда, наконец, кишки смыть позволите?! Людям же дышать невозможно, вонища!
От могучего теткиного дыхания из угла под лестницей на втором этаже взметнулся клочок бумаги и полетел, помахивая белыми краями, будто крыльями.
Если бы лифт работал, Андрей Михайлович сразу с лестницы вышел бы на улицу. Но лифт сломался. Пришлось спускаться пешком. Проходя мимо почтовых ящиков, Андрей Михайлович глянул на дверцу со знакомым номером и заметил в прорези белый клочок.
«Мальчишки балуются», – подумал он. И выдернул бумажку. Машинально развернул ее…
Пятно пыли на листочке отдаленно напоминало человечка со странной прической или плащом, вздыбленным за плечами. Андрей Михайлович усмехнулся и хотел уже смять и выкинуть бумагу, но что-то заставило его перевернуть листок на другую сторону.
Он перевернул – и раздумал выкидывать.
Стойка с окошком дежурной сестры и стол-барьер гардеробщицы при входе в Отделение вместе образовывали узкий деревянный проход, напоминающий загон для скота – шириною он был не больше локтя, и его даже не перекрывали вертушкой, как повсюду в других местах: если понадобилось бы задержать нежеланного гостя, достаточно было протянуть руку.
Только кому это нужно – лезть за запретную черту?
В пять часов вечера Андрей Михайлович распахнул тяжелую металлическую дверь. И замер, в нерешительности поглядывая на деревянный загон.
Дежурная и гардеробщица, зябко кутаясь в шерстяные кофты, сидели и, лениво переговариваясь, обсуждали последние серии «Потерянного ангела».
– Жизненное кино, – уважительно сказала дежурная.
– Исключительно! – подтвердила гардеробщица.
Увидав Андрея Михайловича, женщины подивились его шляпе, его добротному серому английскому плащу в сочетании с пятьсот первыми классическими «левайсами» и щеголеватой профессорской бородой-котлетой.
– Вы к кому? – спросила дежурная.
– К Вике Зайцевой.
Андрей Михайлович положил шляпу на стойку гардероба и сунул руку в карман плаща.
– А вы кто ей будете?
– Я? Никто.
Дежурная поджала губы.
– Сейчас я все объясню! – Андрей Михайлович покопался во внутреннем кармане плаща. – Так, где же это? А, вот! Вот. Это я нашел у себя в почтовом ящике.
Развернув и разгладив ладонями, он протянул дежурной, словно пропуск или входной билет, клочок бумаги. С одной стороны на нем был бледный развод грязи, с другой… синей шариковой ручкой кто-то вывел несколько строк старательным круглым детским почерком.
Поправив очки, дежурная склонилась над бумагой и прочитала вслух:
– «В горбольнице № 2 лежит девочка, 8 лет, Вика Зайцева (онкология, 4-я стадия). Денег не надо. Лекарство ей все равно не помогло. Навестите ее. 2 этаж, 6 палата».
– Кто-то кинул эту записку мне в ящик. Понимаете, у меня жена… Тоже болела много лет. И я понимаю, каково это. Подумал – может быть, смогу чем-то помочь? У нас с женой… Лекарства кое-какие остались. Решил: надо хотя бы разузнать! Посмотрите, пожалуйста, есть ли такая девочка в 6-й палате? Будьте добры!
– Нин, набери онкологию, – сказала гардеробщица. Нина, не отрывая взгляда от посетителя, сняла трубку с массивного эбонитового телефонного аппарата на столе под стойкой и, накрутив несколько цифр на затертом диске, сказала в микрофон:
