И потянулось время — один бесконечный день. Давид проверял расчёты строительства теплоцентрали, сверял чертежи, делал обмеры на местности. А ночами, отгороженный от хозяйки и её детей ситцевой занавеской, лежал на соломенном тюфяке, смотрел в черноту и думал: «Нет у людей выбора, идут всего лишь по той дороге, которая открывается перед ними».
В избе душно, почему-то в деревне нет форточек и окна не открывают. Среди ночных шорохов, поскрипывания, попискивания за стенами, на чердаке, Давид различает едва уловимое дыхание Оли — хозяйкиной дочки. Тоненькая, беленькая девочка с едва наметившейся грудью и светлыми, как голубеющее на рассвете небо, глазами совсем не похожа на свою смуглую, черноглазую мать. Рядом посапывает её братик, шестилетний Вовка, он чернявый, узкоглазый, вроде татарчонка. Оля высокая, медлительная; ходит — плывёт лебёдушкой. Вовка, наоборот, низкорослый, юркий. Отца у них нет и, судя по всему, не было. За хозяина в доме сметливый Вовка. То он, по-деловому насупившись, прилаживает отвалившуюся от забора доску, то чинит табуретку или тащит какую-нибудь корягу на дрова. А то часами, посиневший в холодной воде реки, ловит раков. Гордый добычей, тащит их шевелящихся в сетке домой. Тут же разводит во дворе огонь, кипятит воду, варит, заталкивая в котелок вываливающиеся клешни. Дети в деревне взрослеют рано.
Первой на исходе ночи оставляет избу мать. «Пока доковыляю до места — рассветёт», — объясняет она. До колхозной птицефермы далеко — километров шесть, а то и больше. Переваливаясь как уточка, Нюра доберется туда в хорошую погоду часа через два — два с половиной. Ходит она в низко надвинутом платке, не поднимая глаз. Сторонится людей. Стыдится ли своей хромоты, или может того, что прижила детей без мужа. Тяжёлый труд валит её замертво. Вернувшись домой, пьёт зачерпнутую из ведра воду, опускается у стены на пол и тут же засыпает.
«Может, так и нужно, — размышляет Давид, — отмахать свои километры, детей поднять и тихо уйти».
Самое большое богатство в доме — сундук, в котором Нюра прячет наворованный с птицефермы по горсточке комбикорм. Зимой этим кормом пробавляются три её курицы и петух. Овощи с огорода и яйца — вот всё, чем кормится семья. Нюриной зарплаты всего-то и хватает на спички, хлеб да керосин, но работа в колхозе даёт право жить в своём доме, стоит-то дом на колхозной земле.
«Хорошо хоть мне на этой земле не век вековать, — радуется Давид, — отработаю положенные три года и уеду». Особенную тоску у городского жителя вызывали на широких волжских просторах суховеи. Степь с круговертью поднятых ветром песка и земли страшила мраком и первозданным хаосом, хотелось забиться в нору, сжаться и замереть.
В один из осенних дней с дождем и завыванием ветра, Давид поднимался по лестнице конторы. После долгого хождения по степи под тяжёлым намокшим брезентовым плащом — проверял изоляционные работы на строительстве теплотрассы, нетерпелось выпить — согреться. Он уже представлял у себя в кабинете гранёный стакан в руке и булькающий звук, как вдруг открылась дверь химической лаборатории, и перед долговязым инженером Рабиновичем предстала коротко стриженная, зеленоглазая девушка в узкой юбочке, едва прикрывающей острые коленки. Она и оказалась тем самым специалистом — выпускником химического факультета, которого давно ждали на нефтебазе.
Всё решилось с первого взгляда: крепкие ноги и незамысловатая вышивка на подоле загипнотизировали Рабиновича и пробудили неожиданную для него самого страсть охотника. Людочка тут же почувствовала свою власть над этим узколицым евреем с пышной шевелюрой темных волос и чувственным ртом. Повелительница, она же и жертва. Будь вместо этого оторопевшего очкарика тот, кого нужно добиваться, завоёвывать, появился бы стимул совершенствовать ум и душу. Сейчас же, когда исключались сомнения в своём могуществе, можно было расслабиться, обмякнуть.
Инстинкт подсказывал: догонять лучше, чем убегать, но догонять некого — вокруг пустая степь.
Рабинович взял её руку и прижал ладонью к своей груди. Людочка не отстранилась.
А вечером искушенная в любви девушка спрашивала Давида: «Евреи все такие страстные?»
Правление нефтебазы выделило молодым времянку — обитый шифером дощатый домик в одну комнату, с круглой, железной печкой. Каждый день не избалованные заботой и мужским вниманием женщины видели инженера Рабиновича с добычей: тащил ли ведро картошки, или купленного у рыбаков на другом берегу Волги огромного леща. А когда из времянки молодых тянуло запахом баранины, знали — к калмыкам в дальнюю степь ходил.
