Из истории одной семьи.
Я родилась 29 октября 1918 г. Мои родители, когда поженились, были студентами медицинского факультета Казанского университета. Отец, Василий Михайлович Архаров, был значительно старше моей мамы, хотя учились они на одном курсе. Дело в том, что он поступил учиться после того, как отбыл ссылку за революционную деятельность. Что это была за деятельность, мне не известно, как ничего не известно о доказанском периоде его жизни. Знаю только, что родился он в Тифлисе. У нас сохранилась семейная фотография, на которой он еще гимназист, лет за 15 до моего рождения. Об этой моей родне я знаю только, что многие из них выглядели, говоря по-нынешнему, как «лица кавказской национальности». А они, я уверена, даже и не подозревали о нашем с мамой существовании. Так что вся моя родня только со стороны моей матери, Елены Николаевны Заболотской. И здесь мои корни уходят далеко в российскую глубинку, северные губернии, где жили два моих прадеда – Никита Николаевич Заболотский и Сергей Михайлович Прянишников.
Моя бабушка Сусанна Сергеевна Заболотская была в девичестве Прянишникова. Ее отец, а мой прадед, Сергей Михайлович Прянишников служил управляющим бумажной фабрикой в городе Лальске Вологодской губернии, а фабрика принадлежала его жене. Эта моя прабабка имела одну странность характера: стоило ей забеременеть, как в ней пробуждалась страсть к путешествиям. И по мере того, как рос плод в ее чреве, росла и тяга к дальним странствиям и становилась такой непреодолимой, что эта странная женщина подчинялась ей и отправлялась в дорогу. Одного ребенка она родила в лодке при переправе через Двину. Из рассказов бабушки было понятно, что у нее, кроме известного мне брата Михаила, были и другие братья или сестры, но о них я никогда не слышала. Может быть, они умирали, не выдержав неадекватных условий своего рождения, а, может, мать рассовывала их по родственникам. По крайней мере, так она поступила с моей бабушкой.
На этот раз, забеременев, она отправилась в Москву к своему деверю – художнику Иллариону Михайловичу Прянишникову. Родив там дочь Сусанну, она оставила ее на воспитание в его семье. От бабушки я никогда не слышала рассказов об ее отце или матери, а только о дядюшке. Он в то время работал преподавателем в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Его семья жила в Хамовниках неподалеку от Льва Николаевича Толстого, с которым они были близко знакомы. Вот что рассказывала бабушка:
«Граф Толстой очень просто одевался, словно мужик какой. Однажды пришел к нам, а наша новая горничная не пускает его в дом: «Иди отсюда, дядька, нечего тут!» Но Толстой нисколько не рассердился на нее. Смеется и жалуется дяде Лариону: «Вот не хочет она пускать меня к вам». А один раз я читала в гостиной на диване, да и заснула. Сквозь сон слышу, что в комнату вошли дядя и Лев Николаевич. Мне очень неловко стало, и я притворилась, что крепко сплю. Думала, они пройдут к дяде в кабинет, не обратив на меня внимания. Но Лев Николаевич остановился около дивана и говорит дяде: «Зря вы считаете Сусанну некрасивой, она еще красавицей вырастет».
Лев Николаевич любил участвовать в разговорах художников, которые часто собирались у нас в доме. Не только художники приходили, и другие люди тоже, но все споры были обычно об искусстве.
Дядюшка очень горячился при этом. Однажды спор зашел о том, какое искусство выразительнее. Кто-то из присутствующих утверждал, что музыка намного выразительнее живописи. Наконец, дядюшка схватил этого человека за руку и потащил к роялю, крича: «Раз так, то сыграй мне извозчика на белой лошади!» Он вообще был очень вспыльчивый, раздражительный. Кузен Жорж мне рассказывал, как отец взял его с собой на вокзал, куда должны были привезти турецких военнопленных. Там художник стоял и смотрел, разглядывая пленных, когда к нему подошел городовой и сказал: «Господин, здесь стоять нельзя». Дядя только плечом дернул. Городовой опять: «Господин, здесь стоять нельзя!» Тогда дядя рявкнул: «Принеси стул, я сяду!» Городовой опешил и оставил его в покое. Дома по вечерам мы часто играли в карты. У кузена Жоржа была привычка при сдаче класть карты перед собой, а потом подвигать их каждому игроку. Дяде это не нравилось, и он просил, чтобы Жорж сдавал карты прямо ему, но тот все время забывал об этом и поступал по-своему. Когда дядюшке пришла очередь сдавать карты, он карты Жоржа относил по одной в другой конец комнаты и складывал на рояль».
