…Гелла кормит Наталью, сидя на веранде. Её круглая, загорелая грудь так велика и так упруга, что дитёнку с трудом удаётся обхватить тяжёлую округлость и вжать ладошки в атласную туготу…
Сухов встал и осторожно прошлёпал к двери, боясь отдавить хвост коту. Спустился и вошёл в светёлку Олёны. Перешагнув порог маленькой комнатки, он замер, привыкая к тусклому мерцанию светца, в коем горела лучина.
Скрипнула кровать, и девушка легла на спину. Тёплое покрывало соскользнуло, обнажая груди, повторявшие формою опрокинутые чаши, и крутой изгиб бедра.
– Иди ко мне… – прошелестел в темноте вздрагивавший девичий голос. И Олег внял ему.
Сухов так и прижился у дочери мельника, стал на постой в доме на Пасынчей беседе. А вот Пончик переселился во дворец – беречь особу великого князя киевского от хворей с поветриями. Ярослав Всеволодович прозывал Шурика на новгородский манер – Олександром, всюду таская с собой. Оттого друзья перестали часто видеться, но Олегу скучно не было – служба его протекала бурно, каждый божий день он то в драку ввязывался, то в дуэли вступал. Шестерых новиков сотнику пришлось похоронить, зато остальные сплотились ещё пуще, ещё злее стали. В одиночку по Киеву они не ходили, отправлялись, если надо было или охота пришла, впятером. Задевать их не перестали, но делали это с оглядкой – новики могли и навалять обидчикам, а если у них самих не получалось, за своих вступался Олег.
Интересно, что ни Акуш, ни Яким Сухова не трогали – они держались как бы в стороне. Но было у Олега подозрение, что именно воевода с окольничим и ставили все или почти все «батальные сцены», напускали на него безбашенных и отмороженных – заплатив, подпоив, оговорив.
Правда, бросаться на своих врагов, выяснять с ними отношения Сухов не спешил – выжидал удобного момента. Да и куда ему было спешить?..
Двадцать первого марта, на Сорок мучеников, киевляне встречали весну – они открывали ставни, счищали снег с крыш, раскутывали молодые яблони в садочках. В этот день Олёна принесла с рынка, прозванного на Подоле «толчком» пару тёплых, только что испечённых «жаворонков» – со сложенными крылышками и чёрными изюминками вместо глаз. Ещё одна примета весны!
Снега рыхлели и сходили, открывая солнцу чёрные пашни. Земля парила, наполняя хрустально-чистый, студёный воздух запахами пробуждавшейся жизни. Только Днепр продолжал спать под холодным ледяным одеялом.
С самого утра Олег развёл суету – гонял своих новиков с горки на горку, сводил их в пары, и охотники-промысловики неуклюже фехтовали увесистыми деревянными мечами – тяжело в учении, легко в бою. Сам Сухов стоял на пригорке да покрикивал. Тут-то его и нашёл Коста Вячеславич58 тысяцкий, поставленный главным над полком новгородским. Это был грузный человек, чрезвычайно широкий в плечах, однако впечатление неуклюжести было обманчивым, на самом-то деле Коста был весьма проворен.
– Здорово, Олег Романыч, – пробасил он и засопел.
– Здорово, коль не шутишь.
Посопев изрядно, словно соображая, что же сказать, тысяцкий заговорил прямо:
– Вчерась ты с Судимиром бился на мечах, цегой-то вы не поделили…
– Судимир? – нахмурился Сухов. – Это не тот ли конопатый, с рваным ухом?
– Он и есть! Медведь ему ухо порвал – зацепил удачно, не то бы всю башку снёс… – Снова посопев, Коста добавил: – Ты ж мог прибить Судимира.
– Мог, – подтвердил Олег.
– А не прибил, подранил только…
– Коста, – улыбнулся Сухов, – знаешь, я как-то не рвусь за славой палача. И не люблю устраивать чьи-то похороны – душу берегу, сколь возможно. Судимир напал, я дал сдачи… – Отвлекшись, он крикнул: – Олфоромей! Пусть твои отдохнут! Станята, раздай мечи своим!
Тысяцкий поглядел на пыхтящих новиков, осваивавших науку побеждать, и договорил:
– Судимир из Славны мне седьмая вода на киселе, родня дальняя, а всё ж родня. Спасибо, что не дал помереть дураку…
– Да не за что, – улыбнулся Сухов.
– А новгородцев своих я прижму, – пообещал Вячеславич, – пригляжу, чтоб к тебе не лезли. А то этот Влункович больно много силы взял – пущай своими новоторжцами вертит, как хочет, а моих не трогает.
– Яким поближе к князю прибивается, вот и оттирает всех, кто рядом, – локтями работает вовсю, кулаками машет. Может и подножку поставить…
– Ха! Да не выйдет у него ни хрена! Князюшка наш добра не помнит, а мне так зло его памятно. Вона, лет осьмнадцать минуло, как у Липиц битва была – должен помнить… А, да ты ж из греков… Липицы – это в родных краях Ярослава Всеволодовича. Сцепились тогда князья, никак земли поделить не могли. Тьму59 народу перебили… Так что ж? Пленных новгородцев князь наш зарезать велел, а от Липиц первым дунул! И сдался первым же, а после у брата Константина прощение вымаливал и волости, а у тестя, Мстислава Удатного, чтоб жену возвернули, Феодосью Мстиславну. Во как! Князь поступает так, как его правая нога велит, – того повысит, этого понизит… Так-то вот. Разговорился я что-то не по делу… Я ж к тебе с другим шёл – Ярослав Всеволодович всех призывает до себе, гостей привечать будем.
