Тогда только соизволили они отправить молодого разведчика в Днепропетровский госпиталь, где ему проделали механическую чистку костной ткани грудины (без наркоза!) и провели лечение, предупреждающее сепсис. Я описываю то, что творили с лечением Бориса Павловича, словами непрофессионала, но любой поймет, суть сказанного. Только 28 августа 1944 года, через 3 месяца после ранения он получил правильное и добросовестное лечение — вот сколько было упущено драгоценного времени по нерадивости фронтовых врачей!
И ведь никто никогда не задался вопросом, сколько раненных, которых можно было спасти, погибло в полевых госпиталях! Рядовых солдат, бойцов, защищающих свой народ, судили трибуналами, расстреливали на месте без судов, отправляли валить лес. А кто-нибудь слышал, чтобы судили военным трибуналом врача или медсестру? Что, они все были идеальными или хотя бы безупречными? Не было среди них предателей, изменников, вредителей, преступно нерадивых и черствых лиц? Ой ли...
По большому счету говоря, Бориса Павловича спасла молодость, его жажда жизни!
Случай с его выздоровлением после такого ранения относится к категории редких, а если учесть, что он 3 дня полз к своим с открытыми ранами и дополз, не пристрелив пленного, сохранив материалы вылазки, — вообще уникальный. Другому за это наверняка Героя влепили бы! Ну, а сельский парень с днепропетровщины обошелся без наград — перебился, несолено хлебавши.
«Уникально» и отношение тех красноармейцев, что сидели в окопах и три дня наблюдали, как перед их глазами сражается за жизнь раненый разведчик, — помочь ему они не поспешили.
Так ведь более того: на второй день после трагедии с посланными на задание разведчиками, командиры, отправлявшие семьям погибших «похоронки», заодно и Бориса Павловича посчитали погибшим и его жене тоже отправили «похоронку». Внимание: в похоронке указали адрес, где они его, якобы, похоронили! Шутники, да?
Александр Твардовский писал: «Тут не прибавить, не убавить — так это было на земле».
Так это еще не все... Ответственный за хранение документов, оставляемых разведчиками перед выходом на операцию, после этой «похоронки» списал документы Бориса Павловича, в том числе и его военный билет, со своего учета и отправил то ли в архивы, то ли в военкомат по месту мобилизации. С тех пор они пропали, просто исчезли. Второй раз Борис Павлович остался без учетных документов, без данных о его фронтовой жизни, о заслугах.
Каких трудов ему стоило после войны писать во многие инстанции, посылать запросы в войсковые части, обращаться к сослуживцам и все это выяснять, искать, уточнять, предъявлять и доказывать!? Да еще будучи под расстрельным приговором военного трибунала, которого он боялся до остановки сердца и помрачения рассудка. Кто-нибудь может это представить?
Конечно, Борису Павловичу было не до наград. Он даже подумать о них боялся. А тем не менее, как видите, награда ему причиталась, пусть скромная, но тогда и такая сделала бы его несказанно счастливым, ибо послужила бы доказательством его преданности долгу. Она сняла бы с него подозрения. Да просто душу бы ему облегчила.
Узнав правду несколько десятилетий спустя, Борис Павлович не поспешил искать свою медаль и требовать вручения ему — шел развал страны, которую он когда-то защищал. То дело, за которое он проливал кровь, ради которого не щадил жизни, теперь погибало... И он ничего не мог поделать. Прошлые заслуги были списаны со счетов вместе с сошедшей с арены страной. За что же получать награду? От кого и с чьих рук? Просить разыскать награду за подвиг, закончившийся этим крахом... что творился сейчас, он не захотел.
А тогда... Тогда никто за все эти преступления, за издевательства над солдатом, над героем, с которым обошлись без внимания и почтения, не ответил.
В начале октября 1944 года Бориса Павловича выписали из госпиталя... Прямиком с больничной койки послали на фронт — опять в окопы, бежать в атаки, идти в рукопашный, умирать и воскрешаться...
Но были люди среди командиров, которые понимали описанные процессы, идущие на фронте, а затем перекочевавшие и в общество... Понимали и сопротивлялись им — в части Борису Павловичу предложили приобрести военную специальность, для чего послали на учебу. Он, конечно, согласился, ибо понимал, что этим милосердием его спасают.
Милосердие вообще надлежит принимать с благодарностью, иначе оно иссякнет в людях.
С октября 1944 года Борис Павлович стал курсантом Симферопольского технического училища{66}.
Он очень боялся туда ехать, поступать... Но он понимал, что училище — это для него единственный выход из ранения, выход для укрепления здоровья, что на фронте он просто погибнет от перегрузок. Понимал и то, что его командование сознательно дало ему шанс на спасение. Как же можно было не оценить этого, пренебречь этим? Короче, на фронте его ждала смерть, даже не от пули, а от той жизни.
А с другой стороны, ведь в училище поступающие проходили мандатную комиссию, обмануть которую было трудно. Его мучил вопрос с пленом, пребыванием в оккупации...
