Остается только добавить, что и тут судьба не пощадила Бориса Павловича, дорисовала черную акварель этого драматического сюжета все теми же мрачными красками — на отбытие наказания бросила в Желтые Воды, в городок с урановыми рудниками.
Не там ли он хлебнул лишнего облучения, в итоге приведшего к страшной смерти? И хоть он не был на урановых шахтах, а только являлся временным жителем Желтых Вод, и хоть наука утверждает, что индивидуальные годовые дозы облучения населения, проживающего вблизи урановых рудников, крайне низки и безопасны, но все же, все же... Все же это совпадение нельзя воспринимать как благо... а лишь как еще одно посягательство на жизнь нашего героя.
Люди по природе своей не приспособлены жить в условиях такого длительного стресса, пикового по своей интенсивности, какой выпал Борису Павловичу из-за безответственного решения Крымского трибунала. Это чудо, что этот могучий человек вообще не сломался, хотя можно без сомнения утверждать, что именно это решение в конце концов повлияло на исход его жизни.
Так завершилась роковая драма, отравившая лучшие годы жизни Бориса Павловича.
Но как ему удалось с нею справиться? Чем он нейтрализовал запредельные нервные перегрузки, свалившиеся на него из-за бед внешнего мира? Как подавлял обиды на допущенную по отношению к нему несправедливость? За счет чего утолял желание доказать свою невиновность?
Ну, прежде всего, ему повезло иметь исключительно гибкую данность к восстановлению, сильные инстинкты и прекрасное физическое саморегулирование.
Человеку, как известно, свойственно любую объективную беду переводить в конкретную — чтобы бороться и побеждать, чтобы создавалась видимость соизмеримости той беды и собственных возможностей вынести ее. Иначе говоря, любые сильные переживания человек уравновешивает чем-то менее опасным и хорошо известным, на что способен влиять. Чем сильнее инстинкты, тем ярче выражается это замещение одного другим, объективного — частным.
Именно поэтому с людьми с несчастливой судьбой очень трудно жить рядом.
Так, ненависть к какому-то социальному строю они повсеместно переносят на тех, кто его олицетворяет, и критикуют их на каждом шагу. Аналогично этому неспособные к обучению индивиды, почти всегда винят в этом плохих учителей, а то и плохие учебники. Слабовольные и неспособные к самостоятельности люди, которые не умеют видеть управляющие факторы жизни и не способны принимать решения, винят в своих затруднениях государство. Таких примеров у каждого наберется много.
А Борис Павлович всю мощь боязни, терзавшей его из-за расстрельного приговора, вымещал на самом любящем его человеке, на самом безответном, щадящем его — на жене. Он обвинял ее в пристрастии к мужчинам, ревновал к работе, высмеивал ее трудолюбие, завидовал жизненной стойкости, не верил в равнодушие к соблазнам. Он перенес на нее свои грехи и всю жизнь раздувал эти мифы, хотя в них никто не верил.
Доходило до того, что он прилюдно высмеивал внешность Прасковьи Яковлевны, говорил, что она некрасивая, особенно по сравнению с ним. Например, он насмешничал над ее природной худобой, над длинной шеей — над тем, что составляло ее преимущества перед остальными женщинами, завидовавшими ей.
Но Прасковья Яковлевна смотрела на неудачные шутки мужа сквозь пальцы, правда, старалась реже бывать с ним на людях. Она терпела его недостатки и его стремление совладать со своим страхом с таким же мужеством и с таким же самопожертвованием, какие проявляла Анна Григорьевна Сниткина к великому Федору Достоевскому, своему мужу, в отношении его карточных игр.
Конечно, вопиющим поведением Борис Павлович демонстрировал собственные недостатки, отсутствие вкуса, неразвитую эстетику, и именно этого его жена стеснялась больше всего, именно это воспринимала как критику в свой адрес за неудачный выбор мужа.
Так вот, к факторам, помогавшим Борису Павловичу справляться с психологическими нагрузками относится также его жена — понимающая и терпеливая, сознательно выполняющая роль громоотвода. И он отдавал отчет тому, что ему повезло с ней. Понимал и ценил ее... но не жалел.
Вышеперечисленные недостатки Бориса Павловича имели место еще и потому, что он был человеком восточного мировосприятия, соответственно такими были и его взгляды на все явления жизни, в частности на отношения в семье. Он видел в женщинах людей второго сорта, предназначенных исключительно для секса, токсикозов и младенческих поносов. Дело тут заключалось, скорее всего, не в воспитании, не в коварстве его натуры, а в том, что ему досталась плоть с таким законом развития. У него не было органа, позволяющего смотреть на женщину шире. Так, в силу законов плоти собака лает, кот мяукает, а восточные мужчины видят в женщине постельную принадлежность. И переубедить их в этом вопросе невозможно, как невозможно научить кота лаять и выть на луну.
