Конечно, бить тревогу и рассредоточивать эту братию надо было еще там. Но тогда выходки закавказцев стерпели, полагая, что они побузят и притрутся, мол, никуда не денутся. Это явление носило местный характер, и оно было бы ликвидировано, если бы воинские части формировались по интернациональному признаку.
Но столь же нездоровая, небоевая обстановка сложилась и на всем фронте! Если уж командиры корпусов и дивизий бросают солдат и драпают в тыл, то чего можно ждать от остальных? Эта зараза была из разряда ползучих, она передавалась в низы мгновенно, едва там узнавали об изменах со стороны высших офицеров.
Позже дезертиры оправдывались, что «для прорыва позиционной обороны немцев требовались штурмовые группы из хорошо подготовленных бойцов, а не “национальные” дивизии», к которым относилась и 386-я стрелковая дивизия со своим целиком кавказским 772-м стрелковым полком. В их оправданиях был резон, конечно, не снимающий с них вины, но, по крайней мере, объясняющий их панику и бегство.
Конечно, тенденция обнаженной трусости и бегства проникла и в оборону Севастополя. Сдачу этой крепости нынешние историки называют предательской. Об этом, например, открыто пишет Виктор Борисович Воскобойников в статье «Предательство защитников Севастополя в 1942 году»{21}. Автор нисколько не фантазирует, история свидетельствует, что так оно и было. И выжившие участники тех событий об этом свидетельствуют.
Ну а дальше было то, что происходит в любом самопроизвольном процессе: волна безнаказанной трусости и предательства, покатившаяся сверху, дошла до рядовых солдат. Растерявшемуся и лишившемуся управления рядовому составу ничего не оставалось, как последовать за подавшими дурной пример командирами высоких рангов.
В наши дни героизм рядовых защитников города справедливо противопоставляется поведению командования Севастопольского оборонительного района, которое благополучно эвакуировалось в последние дни обороны. Какой позор! Однако эвакуация высшего командного состава попавших в окружение крупных соединений Красной Армии на заключительном этапе их сопротивления считалась тогда нормальной. Вот в чем все дело!
Пожалуй, что касается сухопутных защитников Севастополя, то для них это был самый бесперспективный, самый страшный котел во всей истории Великой Отечественной войны. Сравнение его со Сталинградом и Курской Дугой дает понимание того, что там хотя бы теоретически можно было отступить, прорваться. Сухопутным же защитникам Севастополя отступать было некуда, за ними простиралось холодное безжалостное море. Вот в такой переплет попал Борис Павлович.
Всего за время обороны Севастополя — с ноября 1941 по июль 1942 года — советские потери убитыми и пленными составили 156 880 человек (согласно данным от генерал-полковника Г. Ф. Кривошеева{22}). Борис Павлович вместе со своим взводом продержался там почти полтора месяца: январь и треть февраля 1942 года.
В складывающейся ситуации кавказцы, животным чутьем уловившие общие тенденции, что советские войска находились не в лучшем положении и что в любой момент их могли окончательно прижать к морю и расстрелять, не выдержали и взбунтовались. Обвинив командование взвода и персонально Бориса Павловича в том, что их плохо кормят, что вовремя не доставляют еду, держат на голодном пайке, они пригрозили расправой, если помкомвзвода не исправит ситуацию.
На войне, вообще, все время хотелось спать и есть, потому что расход сил был таким, что солдаты не успевали восстанавливаться. Прием пищи был важен не только тем, что позволял насытиться, — он служил и коротким отдыхом, и возможностью поговорить с товарищами, перекинуться шуткой, сбросить с себя напряжение. Эти короткие минуты ненадолго возвращали людей к мирной жизни. Поэтому полевые кухни фактически были центром жизни боевого подразделения. «Солдатская заповедь: подальше от начальства, поближе к кухне», — говорил лейтенант Александров (он же Кузнечик) в фильме «В бой идут одни старики». Своя правда в этой фразе есть.
Вот слова Бориса Павловича на этот счет:
«Мы все знали, сколько положено хлеба и сахара в дневном пайке, хотя зачастую и не получали его. Сколько положено рубашек на год, хотя нередко забывали, когда нам меняли их. Мы твердо знали и никогда не сомневались в том, что враг будет разбит и победа будет за нами. Не знали только одного — сколько каждому из нас оставалось жить».
Но нет смысла писать о том, как должны были кормить солдат на фронте — тут, под Севастополем, все нарушалось, все было не так и все работало плохо. Еду защитникам привозили морем, а значит, все зависело от погоды... Этим все сказано — то шторм мешал доставке, то в ясную погоду немцы бомбили морские транспорты.
Никакого запаса еды в расположении подразделений не было, официально не было. Но иногда в ротах командиры любыми правдами и неправдами умудрялись делать запас хлеба. Все же кружка горячего чая и кусочек хлеба могли сойти бойцам за кой-какой ужин.
