Назавтра он, конечно, с помощью товарищей, пробился к раздаче и сам взял порцию еды. Это была победа! Каждый день к нему возвращались силы, он все больше смелел и даже начал закидывать нацистам фразы на непонятном для них языке — то на ассирийском, то на фарси, то на английском. Ему нравилось их озадачивать и ввергать в растерянность. Они ничего не понимали и только рассматривали странного военнопленного, однако то, что в его голосе не звучала агрессия, их успокаивало. Им казалось, что он что-то просит, и они его то чем-то подкармливали, то одаривали кусочком мыла, то угощали шоколадом или чистым бельем. А однажды даже дали одеколон! Этим добром Борис Павлович делился с товарищами, стараясь отблагодарить их за помощь.
Но вот рассказ самого Бориса Павловича:
«Все время я страшно горевал. Меня убивало то, что я попал в плен не в бою, не раненным, а при полном благополучии. Но — без свидетелей. Да еще эти перебежчики... Ну наверняка же подумают, что мы сбежали вместе... А ведь я ни в чем не был виноват!
Что обо мне подумают бойцы, мои товарищи? (
Сразу как мы попали в лагерь, немцы нас начали обрабатывать своей пропагандой. Уже на следующее утро мы услышали по громкоговорителю призывы переходить на их сторону. Немцы все время обличали социалистический строй, говорили о его бесперспективности... Многие начинали верить и соглашались воевать на стороне противника — их уводили в сторону, затем куда-то увозили.
(
Значит, попал я в лагерь... Надо было кое-как приспосабливаться. Ну, те парни, что опекали меня все время, пока я выздоравливал, со временем куда-то ушли. Наверное, записались на работу.
Там работы всем не хватало, пленных было больше, чем требовалось рабочих рук. Поэтому работали не все. Найти себе применение — это было удачей, иначе можно было с ума сойти.
К тому времени я немного присмотрелся к немцам и понял, что они тоже не все одинаковые. Были напичканные ядом гитлеризма, те были как... камикадзе. Они были отъявленные фашисты, пропитанные этой отравой... На пожертвование готовы были.
Но более умные, сведущие из немцев понимали, что к чему. У тех мышление было шире и глубже, качественно иное.
Ну, со временем возле меня появились новые люди — зрелые мужики из местных, крымчан.
А кормили нас так: два раза в день давали какую-то баланду. Видимо, где-то на складе были отруби, причем подгоревшие в пожарах. Эту гарь с них снимали и варили из них баланду. Хлеб тоже был из тех отрубей. Давали его по 300 гр. Но что это был за хлеб? Твердый, как камень.
Но отруби я мог есть. Ничего больше не оставалось. Иногда тем, кто работал, давали похлебку из убитых лошадей. Неизвестно, какой свежести там то мясо было. А остальным давали похлебку из костей. И то еще хорошо...
Кто там о нас заботился, что там для нас готовили? Думаешь, столовая была? Нет!
Это был пересыльный лагерь, который размещался в картофельном городке Симферополя. Это овощехранилище около вокзала.
Так, бывало, подходишь ты к раздаче, а тебя уже гонят, как скотину: давай, давай быстрее! Там же бочки стоят и баланда в них вонючая. Во что ты ее возьмешь, это никого не интересовало. Они могли тебе и в подол гимнастерки налить. Получил свое — проходи дальше.
А где было взять посуду, котелок или ложку?
Я плохо переносил такие условия, скотину вообще есть не мог. За то время, что я там побыл без своих друзей-красноармейцев, я зарос и опустился. Ходил исхудавший, грязный, морально убитый... Я же все время очень боялся — и лагеря и, главное, непонимания со стороны своих. Ведь у меня же не было оправдания!»
Так прошел март и начался апрель. В закрытых от ветра местах уже можно было погреться на солнце, чем вольно или невольно пользовались пленные, чтобы помочь своим ослабевшим организмам.
— Лето на открытом месте мы не переживем, — сокрушались бойцы старшего поколения. — Нужна тень, иначе солнце просто убьет нас.
— Вот только заранее не надо на это настраиваться! — урезонивали их молодые бойцы.
