Вера тоже выжила, добралась домой, но она никогда не простила Анатолию его поступка, который посчитала предательством. Она не знала обстоятельств, вынудивших Анатолия так поступить, а судила строго, безапелляционно. Но зритель остается на стороне Анатолия, потому что знает истину! Следование истине вопреки чувствам и есть подвиг.
Вот так было и с удравшими из-под Севастополя военачальниками. Видимо, они как специалисты представляли очень большую ценность, коли за их спасение страна заплатила страданиями десятков тысяч простых солдат, а возможно и жизнями многих из них.
Конфликт общенародных и персональных интересов — это самая сложная, самая трагическая житейская коллизия, достигающая пиковых значений в условиях войны.
Об этой же проблеме снят знаменитый фильм Василия Ордынского «Красная площадь» (выпуск 1970 г.). Она вообще является одной из вечных тем мирового искусства и очень часто присутствует в классических произведениях.
Но пока эта коллизия не касается нас или наших родных, мы можем только сочувствовать ее участникам, решающим неразрешимые задачи. Нам тогда легко быть объективными. Но не дай бог... кому-либо попасть под эти жернова! Тут мы восклицаем, подобно героине пьесы Эжена Скриба, прекрасно показанной Ю. Карасиком в фильме «Стакан воды»: «Европа может подождать!»
Не все имеют мужество и гражданственность Сталина, сумевшего отказаться от спасения сына.
Но вернемся к севастопольцам. Немцы, боявшиеся массового героизма солдат, что они пойдут на смерть, но нанесут им последний ощутимый удар, пользовались моментом и сеяли в их сердцах еще большую горечь, бросали листовки с текстом: «Вам остается только станция Буль-Буль» — дескать, иди топись, солдат. А не хочешь — сдавайся в плен.
И вот среди новых пленных однополчан Борис Павлович встретил ребят, с которыми воевал еще в Геническе, а потом вместе с ними прошел вдоль Азовского моря.
«Один из них — Игорь Волох, из нашего Волоского, а два других — из Верхнеднепровска, фамилий не помню. И говорят они мне при встрече:
— Командир, — они моего имени не знали, — ты что, в лагере?
— В лагере, — отвечаю.
— Ты не дома?!
— Как я могу быть дома?
А немцы перебежчиков и даже пленных отпускали домой, если их дом находился на оккупированной территории. Они выписывали таким лицам пропуска и отпускали. Ну если бы я был перебежчиком, то и меня бы давно отпустили. Славгород же был в глубоком немецком тылу.
Но поскольку я не перебежчик, то оставался в плену. Но это же потом выяснилось! А сначала, как оказалось, рубили сплеча.
И вдруг однополчане говорят:
— А ты знаешь, что тебя судили к расстрелу?
— Как это?.. — я растерялся. — Не выслушав меня, меня судили? Человек не всегда по своей воле оказывается в руках врага.
— Да. Выезжал военный трибунал и судил вас четверых в присутствии полка. Вас обвинили в предательстве и присудили к высшей мере наказания без права обжалования. Приговор подлежит немедленному исполнению.
Случилось то, чего я больше всего боялся... Что я мог им ответить? Мои сбежавшие кавказцы находились где-то в другом месте, я о них ничего не знал... Они бы могли подтвердить, что я с ними не убегал... Я им ничего плохого не сделал и им незачем было бы клеветать на меня.
— Я не перебежчик и поэтому нахожусь в плену, — сказал я.
— О, а мы-то думали! Ммм... А тройка кавказцев где?
— Не знаю.
И так я скитался по лагерям... Ну что, подробно рассказывать? Скитался, вот и все. Нас бросали и в Джанкой, и в другие места, потом я попал в Керч. А оттуда на Таманский полуостров, пробыл там 2-3 недели.
Оттуда нас бросали, куда немцам требовалось... Ну, известно — рабы. Я всего сейчас и не вспомню.
На тот момент я уже ко всему присмотрелся, изучил лагерные порядки, всю их систему. Мысль о побеге никогда не покидала меня. Там я сдружился с неким Петром Филоненко из станции Ромодан, кажется, это Кировоградской области. Он был годом старше меня. Вот вдвоем мы наметили и обмозговывали побег».
На Таманском полуострове Борис Павлович также встретил капитана Якушева Петра Даниловича, своего ротного, как и он, пригнанного туда на работу, только откуда-то из другого лагеря. Он заметил его сразу, но, не желая смущать, держался в сторонке. Просто сидел на взгорке, ловил долетавшие фразы и размышлял о своей доле. Задумавшись, не заметил, как ротный сам подошел к нему и присел рядом.
— Я не сразу тебя узнал, сержант, — довольно уверенным тоном сказал Якушев.
— Плен — не тетка, товарищ капитан, — ответил Борис Павлович. — Тем более что попал я сюда сильно помятым в потасовке. Еле выходили меня бойцы...
— Да мне уж в двух словах об этом рассказали... И теперь я раздумываю, сказать тебе правду или нет...
— Что такое? — насторожился Борис Павлович, догадываясь, о чем хочет сказать ротный.
— Вопрос о твоей сдаче в плен рассматривался военным трибуналом... Ты признан виновным и приговорен к смертной казни, — сообщил Петр Данилович.
