Ну постепенно все успокоились, зашли в хату.
— Ой, да ты не так уж истощен, — Александра Сергеевна сплеснула раками и поднесла их, сцепленными, к груди, любуясь сыном.
— Да я нормальный, все у меня хорошо, — ответил Борис Павлович. — Только вот... — показал на колено, — поранился при прыжке.
Конечно, ушибленное колено промыли самогоном, смазали йодом, забинтовали по-человечески. Травма была неприятная, но не опасная.
Разговоров было много. За ними они просидели почти до утра. Затем Бориса Павловича уложили спать, а его мать с отчимом начали хлопотать по хозяйству.
Редко-редко случается, когда капризное нечто, управляющее всеми событиями в мироздании, в том числе и случайными, посылает отдельному человечку, песчинке бесценной, счастливый шанс. Редко. Все больше норовит оно навредить ему, помешать, словно испытывает его или соревнуется с ним. А может, завидует? Ну как же — ему, такому большому да могучему, Бог не дал Святого Духа своего; а человеку дал.
И расплачивается человек, эта кроха беспомощная перед огромностью всей материи, за тот дух невидимый непомерными и страшными расплатами, несчастными совпадениями да подножками во многих делах.
Не знает капризное нечто благодеяния сопернику своему по бытию.
Так и тут получилось. Как же можно было не навредить человеку, благополучно бежавшему от врагов? Как можно было не навредить ему в этой маленькой удаче?
Борис Павлович все помнит, словно вчера это было — так быстро жизнь пронеслась.
«Начало светать. Когда слышу я сквозь сон: топ-топ, топ-топ — чьи-то шаги возле хаты. Дальше слышу, кто-то спрашивает:
— Где Борис?
Я вскочил и начал быстро одеваться. Первое побуждение было — бежать. Но куда убежишь, если везде немцы? Из родительского дома не убегают. И я опять лег.
Но кто это пришел? Ночь ведь. Слышу, он матери что-то рассказывает, голос возбужденный.
Когда заходит в комнату, где я спал. Вижу — мужик. На фоне светлеющего окна деталей не различаю, мне только видно, что он с винтовкой.
Подходит ко мне:
— А ну вставай!
Я не стал торопиться, соображаю... Голос вроде знакомый, а вспомнить не могу...
— Подымайся! — торопит он меня.
Ну что делать? Кто это? С чем пожаловал?
Он мне третий раз говорит:
— Вставай, Борис! С приездом!
А-а, ну коли «с приездом», то можно договориться. Встал я присмотрелся — вижу, что это Петро Левченко{28}, отец Фроси Петровны Левченко, которая была у нас учительницей начальных классов.
— С каким приездом?
— Ну, оттуда... А Иван еще не пришел? — невинно так спрашивает Петр.
— Какой Иван? — тут я вообще опешил.
Откуда он знает про Ивана? И о том ли Иване он говорит, который должен был прыгать с поезда после меня?
— Ты что, боишься меня? — возмущается Петр.
— Не боюсь, просто ничего не понимаю. Может, объяснишь? — хотя где там «не боюсь»!
А мы с этим Петром встречались на Перекопе, когда наши части соединились... Мы — в касках, перепоясанные пулеметными лентами — еле-еле узнали друг друга... Короче, воевали вместе. Он был почти на поколение старше меня, но я не знал его отчества... Да и вообще, на фронте принято было обходиться без церемоний, бойцы друг другу говорили «ты».
А теперь он тут полицай, а я — бежавший из плена.
И в это время в хату заходит Иван Крамаренко. Увидел полицая и встал молча, ничего не говорит.
Позже Иван рассказал мне, что лично при нем из вагона спрыгнуло 8 человек, остальные поехали дальше. Но и те должны были уйти перед Синельниковым.
Иван рассказывал:
