Следом за командиром они покинули палатку, прямо в накинутых шинелях пробежали по улице до небольшого дома, где курилось дымком уцелевшее строение баньки. Тут уже суетилась крошечная старушка, она небольшим, почти детским ведерком таскала воду из колодца во дворе. При виде измазанных грязью мужчин всплеснула сухонькими ручками:
— Ох ты ж батюшки, вот так замарались, ребятки. Ну проходите, проходите, наклоняйтесь только, — она приветливо указала на плотно закрытую дверку. — Уж под меня мастерил муж баню, мы все росту небольшого. Пригибайтесь, чтобы головы не расшибить. Я водички маленько натаскала в бочку, тепленькая уже. Сейчас отмоетесь, вот вам. — Она достала из-под крыши сухие прутья веника. — Обтруситесь хорошенько, она сама отпадет, засохла уже.
Шубин подхватил ведро из ее рук:
— Мы сами воды натаскаем, бабуль, вы не беспокойтесь. Спасибо, что пустили к себе на помывку.
А пожилая женщина, взбудораженная появлением гостей, суетилась, радостно щебетала высоким голосом:
— Ну-ка давайте подмогну, ребятки. Я быстро, — она достала из-под скамейки жесткую огромную ветошь и принялась помогать военным счищать слой грязи. — Привычная я к такому; Григорий Авдеич, супруг мой, тоже придет с добычи, так одни глаза. Обтрушу его веничком, потом люфтой, а потом уже и в баню можно. Стылая банька, да дров нету, ребятушки. Немец подчистую все повырубил, вот пока дом свой палю. Подожгли его фашисты, как отступали, а такое дерево хорошее, горит долго. Но дом не успел сгореть весь, дождик пошел, пожар остановил. Сруб на месте и оконца, я эти бревна потихоньку на печку пускаю. Пока в баньке живу, потом вернутся с фронта ребятишки, так справим новую избу. Что уж тут горевать, у других дочиста дома выгорели. Главное, что фашистов с нашей земли прогнали, больше и не надо ничего. Руки, ноги есть, остальное построим, восстановим.
— Бабуль, — остановил ее Шубин. — А на том берегу, в Дмитровке, что раньше было? На холме у них там хранилище.
Старуха отвлеклась от своих переживаний, пока Глеб носил ведра с водой и выливал в бочку в глубине теплой баньки, она ходила за ним хвостиком и рассказывала о жизни до войны:
— Там в Дмитровке у них хозяйство богатое. Теплицы были, посадки. Томаты растили, клубнику, яблоневый сад был, вишневый, абрикосы росли. Варенье готовили, джемы, повидло. Им инженеров с материка присылали, чтобы построить цех и хранилище, оттуда уж по всему Союзу их повидло развозили. Мы с ребятишками туда на лодке плавали в ясный день, хлеба наберем с собой, купим банку и на обратном пути подчистую съедим, до того вкусное.
— А где все посадки, сады у них где расположены? Теплицы только видел на холме, — настойчиво расспрашивал местную жительницу капитан Шубин.
А она мечтательно вздохнула:
— И-и-и, милый, так за Дмитровкой сады-то, там же столько простору деревьям надо. Вдоль дороги на райцентр сады идут. Как весна, там такая красота, все цветет, пахнет. Гулять туда ездили с мужем на лодке, обойдешь холм, и такой запах. Идешь, идешь, а сады все не кончаются, цветами усыпано все, как снежком белым. Как же хорошо мы жили… — вздохнула, вспоминая, старушка. — И снова заживем. Гитлер-то бежит, бежит уже. Снова зацветет Дмитровка, будем туда на прогулки ездить, гулять по садам.
Бочка была полна, а баня манила теплым нутром. Старушка махнула рукой:
— Давайте-ка, пока моетесь, я вашу одежу отстираю от грязи.
— Да мы сами, не надо. У нас тут запас есть, — смутился Василий, оттого что пожилая женщина будет стирать его форму. Но та была непреклонна:
— Ребятки, вы же от смерти, от погибели нас спасаете, от Гитлера проклятого. Уж дайте отблагодарить хоть банькой да стиркой. Припасов совсем нет, а в чистом-то все приятнее. Воды вот только набери мне, ты крепкий парень.
Ощепков помог наполнить корыто водой, и пожилая женщина принялась за стирку, а мужчины отправились в баню. Там они с удовольствием отмывали и отскребали въевшуюся грязь. После бани распаренные, чистые, они вывалились из крохотного строения на улицу, здесь старушка уже развешивала на веревке первый комплект формы.
— Ну, к вечеру вычищу все, утром готово будет. Я на печке просушу, ребятки, — она кивнула на кучу калош у колодца. — Вот что достала, от моих сыночек. Надевайте, пускай сапоги просохнут, тоже у печки поставьте. Ноги в тепле надо держать, от сырости ревматизм будет крутить. Утром все заберете: и сапоги, и форму.
Военные переглянулись, но пришлось согласиться со старушкой — в мокрой форме и сапогах после недавнего многочасового похода через Сиваш оказаться совсем не хотелось. Особенно теперь, когда тела наслаждались теплом и чистотой от омовения в бане.
— Форма у нас есть, — сказал командир. — Будет обувь не по уставу, надеюсь, командир простит. Надевайте.
