Поднявшись по склону, Юра оказался на узкой тропке и нос к носу столкнулся с татарчонком лет двенадцати, который нес на спине тюк сырых листьев табака. Мальчишка стоял как вкопанный и, очевидно, находился в этой позе уже давно, может быть, с тех пор, как увидел садящийся самолет. Для него Юра в высоком яйцевидном пробковом шлеме, в кожаной куртке, измазанный маслом, казался спустившимся с неба шайтаном. На всякий случай татарчонок – из уважения и страха – снял с головы халпах, круглую барашковую шапку.
Юра указал на столбовидную скалу.
– Как называется?
Маленький татарин не сразу обрел дар речи. Наконец понял.
– Вай-вай-анам-кая, – пролепетал он.
– А эта? – спросил Юра о «скале-человеке».
– Хархма-балам кая![33]
Юра пожал плечами. Названия ни о чем ему не говорили.
Внезапно татарчонок исчез в кустах. Чего-то он испугался больше, чем шайтана в шлеме. Юра насторожился. Рядом зашелестела листва, и из кустов высунулось два винтовочных ствола.
– Эй, беляк! Бросай оружие!
– У меня нет оружия, – ответил Юра спокойно. После того что произошло с ним, могли ли его испугать винтовки?
– Да вроде пацан! – удивился кто-то в кустах, и на тропу вышли двое. Один – в шинели и опорках, другой – одетый по-татарски: в пеструю рубаху – колмек, в шаровары, подпоясанный красным кушаком.
– Ты кто? – спросил татарин.
– Юрий.
– А где летчик?
– Я и есть летчик.
– Ты сопля, а не летчик, – сказал тот, что был в шинели. – Пошли с нами!
Они отвели его повыше, за выступ скалы. Здесь Юра увидел громадного, похожего на медведя партизана в папахе, делающей его и вовсе великаном, и другого, маленького, плотного, со злым лицом, держащего в руках пулемет «льюис» с диском. А чуть поодаль на камне сидел еще один человек – в драной кожаной куртке, расстегнутой до пупа, из-под которой виднелся клин полосатой тельняшки. Был он небрит. И борода его, и усы, несомненно, черные, были, словно нарочно, усыпаны, как клочьями ваты, пучками седины. Что-то удивительно знакомое почудилось Юре в облике этого партизана. Морячок тоже с интересом вглядывался в подростка.
– Да снимите вы с него этот горшок! – сказал он.
«Медведь-партизан» своими неуклюжими пальцами пытался расстегнуть широкий ремень. Юра оттолкнул его и сам снял глубоко нахлобученный на голову шлем. Белесые волосы его тут же встали торчком.
– Юрка, черт! – закричал моряк.
Он вскочил, сграбастал подростка в объятия, приподнял его в восторге встречи.
– Семен Алексеевич! – обрадовался Юра.
Он прижался к кожаной куртке, пропахшей свежими крымскими ветрами. Шмыгнул носом. Вот уж не знал, к кому он опустился в гости!
– Гляди, у нашего командира все белячки в кумовьях! – заметил Дыба с раздражением. – То полковник со своей бабой, то юнкерок…
– Ты, Дыба, из мамкиного пуза сразу в анархисты подался? – огрызнулся Красильников, не выпуская, однако, Юры из рук. – А я, брат, длинную дорогу прошагал и много всякого народу по пути повстречал, пока тебя увидел. Вот и Юрия. Я у него, почитай, за крестного батьку могу сойти.
Партизаны потеплели, заулыбались. Один Дыба по-прежнему оставался хмурый.
– Ты, Семен, лучше у него расспроси, где летчик. Небось побежал к своим. Они нам счас устроят встречу… с бубенцами.
– Юра? – попросил Красильников.
– Я один прилетел.
– Брешет! – резко отрубил Дыба.
– Этот пацан никогда не брешет, – возразил Красильников. – Расскажи, Юрий. Проясни, как говорится, обстановку, – попросил он, отстранясь.
Юра рассказал о том, что произошло с ним, после того как Красильников отыскал его родственников и Лоренцы приехали за ним на Херсонесский маяк. Рассказал об аресте Федора Одинцова и своей короткой отсидке в тюрьме, о беспризорниках и о том, как учился летному делу, о первых полетах.
– Дядька, видать, у тебя хороший, – заключил Красильников. Он оглядел Юру с головы до ног, как бы заново узнавая. – Ну надо же! Летать научился! Просто не верится! – Он помотал головой. – Ну дела-а!
– И я говорю: не верится, – сказал пулеметчик.
– Помолчи ты, Дыба! Ты мне чуть пацана не убил.
– А пущай на красных еропланах летает!
– Полетит. Вот будут у нас свои аэропланы – и полетит. Этот пацан нам в подполье знаешь как помогал! И я ж его чуть ли не своими руками в летчики отдал. Дядька у него в Каче учитель по летной части, а пацан сиротой у нас на маяке рос. Куда ж ему было, как не до своей родни.
Красильников опять сел на свой камень и долго молчал, мучимый какими-то своими мыслями.
– Вот что, Юрий, – сказал он наконец. – Дядька у тебя хороший, это факт. И дело твое хорошее, летное. Без куска хлеба не останешься. А аэроплан, ты уж не обижайся, придется спалить.
– Как это – спалить? – спросил Юра. – Сжечь, что ли?
– Ну да, сжечь. Посуди сам: зачнут наши наступать, и пойдет этот аэроплан на фронт. И будет губить наших красных бойцов. Это же натуральный факт.
– Не дам, – сказал Юра, и на глазах его выступили слезы. – Тогда и меня жгите! Вместе с ним!
Красильников только вздохнул.
– Я и говорю: беляк он и есть беляк, – не унимался Дыба.
– Что делать, Юрий! – тихим голосом сказал Красильников. – Ты пойми, это не игрушки. Это война! Еще какая война!
