— Он полагает, что Бог сам выберет подходящее для этого время.
— И совершенно уверен, что в конечном счете молитвы его возымеют успех.
— Он возносит их вот уж три года — еженощно!
И оба в саркастическом восторге ударяют тростями о землю.
— И вы полагаете, — спрашивает Уильям, — что у вас есть хотя бы малейший шанс отыскать издателя?
Настроение его улучшилось, он почти поддался соблазну, и все же считает необходимым напомнить друзьям о прискорбных реальностях нашего мира. Но Бодли и Эшвелл лишь обмениваются знающими ухмылками.
— О да. Спрос на книги, подрывающие самые основы нашего общества, ныне попросту циклопичен.
— Что относится и к романам, — говорит, многозначительно подмигивая Уильяму, Эшвелл. — Не забывай об этом, если ты все еще собираешься произвести на свет нечто по сей части.
— Но, право же, Билл — ты должен чаще показываться на люди. Мы уж сто лет как не видели тебя в наших старых пристанищах.
— Следует, знаешь ли, заботиться о сохранении своего дурного имени.
— Держать себя в форме.
— Не позволять ходу времени сбивать тебя с пути.
— Вы, собственно, о чем? — с тревогой осведомляется Уильям. Повергшая его в угнетенное состояние духа стрижка еще и обнаружила среди золотистых волос поседевшие раньше срока пряди, и теперь он чувствительно относится к любым упоминаниям о времени и возрасте.
— О созревающих девах, Уильям. Время вечно наступает им на пятки. Сам знаешь, они не навек остаются спелыми и сочными. Полгода — и пиши пропало. А ты ведь уже упустил нескольких, вошедших в легенду, Билл, — в легенду.
— Всего один пример: Люси Фицрой.
— О да, — Боже Всесильный, да!
Двое мужчин вскакивают со скамьи, словно заслышав условленный сигнал.
— Люси Фицрой, — начинает Эшвилл в манере мюзикхолльного декламатора, — была новой девицей в доме мадам Джорджины, что на Финчли-роуд, доме, славном пристрастием к истязанию плоти. — В виде иллюстрации Эшвелл несколько раз с силой бьет себя тростью по икре. — Поникни, плоть! Восстань! Поникни!
— Полегче, Эшвилл, — и Бодли предостерегающе кладет ладонь на держащую трость руку друга. — Не забывай, хромота сообщает достойный вид одним лишь лордам.
— Ну-с, как тебе, вероятно, известно, мы с Бодли временами навещали мадам Джорджину, дабы выяснить, какого достоинства девы помавают там хлыстами. И под конец прошлого года свели знакомство с блудницей, которую Мадам представила нам как Люси Фицрой, внебрачную дочь лорда Фицроя, напитавшего ее жилы наезднической кровью.
— Это, разумеется, вздор, однако девица в него, похоже, верила! Четырнадцать лет, тугая и гладкая, как младенец, полная великолепной гордыни. Она носила костюм для верховой езды, — и прекрасно носила — и даже по лестнице сходила бочком, вот так, одна нога, следом другая, как будто не сходила, но спешивалась. И при этом сжимала в руке очень короткий, зловещего вида хлыст, а на щечках ее различались ярко горящие пятна румянца — подлинного, я готов в этом поклясться. Мадам Джорджина рассказывала, что всякий раз, как мужчина посылал за этой девицей, она выходила на верх лестницы и просто стояла там, поджидая его, когда же бедный дурень подбирался к ней достаточно близко — щщщух! — ударяла его хлыстом по щеке, а затем, указывая на кровать, говорила:…
— Боже милостивый! — восклицает Эшвелл, ненароком бросивший взгляд в направлении, указанном поднятой Бодли тростью. — Господь всемогущий! Кто это там, как по-твоему?
Эшвелл затеняет щитком ладони глаза и пристально вглядывается в дальний конец Сент-Джеймсского парка. Бодли, подступив поближе к другy, вглядывается тоже.
— Это же Генри! — упоенно восклицает он.
— Да, да, это он — и миссис Фокс!
— Разумеется.
Оба поворачиваются к Уильяму и отвешивают ему по серьезному поклону:
— Тебе придется извинить нас, Билл!
— Да, нам нужно нагнать Генри и растерзать его.
— Благословляю вас на это, — с ухмылкой отвечает Уильям.
— Он, видишь ли, сторонится нас — бежит, как от чумы, — с тех самых пор… э-э… как бы это выразить?..
— С тех самых пор, как к нему в постель снизлетел его личный ангел.
— Вот именно. Так или иначе, нам необходимо догнать его, пока он не ударился в бегство.
— О, с миссис Фокс на буксире ему это не удастся: она упадет замертво! Уверяю тебя, у него нет шансов на спасение.
— Будь здоров, Билли!
И с этим они, набирая великую скорость, устремляются к своей жертве. Да, эти двое мчат с такой бешеной быстротой, что, несмотря на облегающие их фраки, им приходится размахивать, дабы удержать равновесие, руками, — с полным безразличием к впечатлению, которое они могут произвести на тех, кто наблюдает за ними, — на деле, они даже утрируют, собственной потехи ради, развитый ими задышливый аллюр. За спинами их остаются две длинные, влажные полосы в темно-зеленой траве — и немного ошарашенный Уильям Рэкхэм.
