Персы в эту же ночь приступили к работе. Секретов же своего мастерства они раскрывать не желали, и Штоквиц велел раскинуть над зарубом будущего колодца полковой шатер. Инструмент для рытья колодца был принесен мастерами с собой, и скоро из-под шатра послышался лязг заступов, тихое журчание какого-то сверла.
Это был радостный шум работы, обнадеживающий каждого, и жить в крепости стало сразу веселее. Однако заглядывать в шатер не позволялось, и часовой, поставленный для охраны мастеров, отпугивал любопытных:
– Назад! Чего глядеть – скоро пить будешь…
Казаки все-таки не выдержали. Мы не знаем, насколько справедлив был этот слух, будто Ватнин обещал отдать свою дочку с богатым приданым любому смельчаку, который бы смог пустить воду по трубам в крепость. Но жребий в первой казачьей сотне был брошен, и один из казаков (имя его нам неизвестно) действительно ушел вечером из цитадели. Весть об этой отчаянной попытке облетела закоулки Баязета, и на пыльном дворе, вокруг громадной чаши фонтанного бассейна, собрались в ожидании солдаты и казаки.
Дениска Ожогин откровенно завидовал.
– Мне в карты, – говорил он, – да на жеребьевку николи не везет. А – жаль! Дочка-то у сотника уж такая, братцы, виднущая краля. Раз приезжала в станицу – так видел я. По улице пройдет, только и слышно: шур-шур-шур! Ватнин ее в шелка да бархаты разукрашивает. Весьма аккуратненькая барышня!..
Сотни воспаленных глаз смотрели сейчас на ржавую воронку крана – люди ждали воды с нетерпением, словно чуда.
Штоквиц растолкал людей, вышел на середину:
– Что за толкучка? Разойдись… – Выслушав, в чем дело, капитан выругался: – Лапти вы лыковые! Впредь за самовольство по рожам бить буду… Сидите за стенами, канальи!
Где-то на окраине города раздался вопль часовых, рвануло тишину плотным залпом, а в кране вдруг зашипело, забулькало, погнало из труб душный зловонный воздух.
– Сотник! – заорал Дениска на Ватнина. – Считай себя дедушкой. Я, чур, в крестные батьки записываюсь!..
Ватнин, мрачный и неподвижный, исподлобья посматривал поверх мохнатых голов. И вот из крана ударила ржавая струя; потянулись к ней манерки солдат и котелки казаков; вода упругими толчками забила из воронки.
– Ай-я-яй! – волновался, оттертый в конец толпы, старый гренадер Хренов. – Держи ее, милые, не пущай мимо…
Вода шла около двух минут, насытив жажду лишь немногих. Потом она кончилась, и вместе с водою кончилась на окраине города пальба и суматоха.
Все стало ясно. Дениска облизнул губы, сказал Ватнину:
– Теперича я пойду. Можно?
– Пущай в девках засыхает, – ответил Ватнин, – а погибать попусту, ради лихости только, никому не дозволю. Расходись по местам, братцы!..
Потресов, узнав об этом случае, спросил Клюгенау:
– Не знаете, барон, молодой он был?
– Не знаю. Наверное, не старый…
Пленные турки, под присмотром канониров, уже тащили из подвала старинный екатерининский «единорог». Пушку положили пока на землю, и она лежала, толстая, как свина чушка. Кирюха Постный, заикаясь, выпалил:
– До-до-домой надо!
– Всем надо, – ответил Потресов.
– Пу-пу-пу…
– Пугаешь? – спросил Потресов.
Кое-как Кирюха Постный объяснил свой замысел: втащить орудие на второй этаж и выставить его из окна, чтобы прямой наводкой отбивать огонь турецких батарей. А на место, свободное после орудия, водрузить этот «единорог». – Он то-то-то…
– Тотлебен ты, – похвалил его майор. – Ну и башка у тебя!
– …Толстый! – выпалил Кирюха. – Его и не разорвет, может?
Такая мысль – противопоставить турецким батареям хотя бы одно орудие лицом к лицу – давно уже возникала в голове Потресова, но осуществить это казалось невозможным: мешали нагромождения дворцовых пристроек и минареты мечети.
– А что! – задумался Потресов. – Пройдемте, барон.
Они поднялись наверх. Прикладом винтовки Клюгенау выбил раму окна, попрыгал ногами по полу.
– Фаик-паша, – сказал он, – просто обязан наградить вашего Кирюху орденом «Меджидийе». Только вот не уверен, выдержит ли пол орудие на откате?
Два офицера стояли рядом – близко один к другому, почти нос к носу: пухлый коротышка Клюгенау и худущий, словно переломленный пополам, майор Потресов.
– Выдержит?
– Не уверен. Откат ведь, кроме веса…
– А если нет, тогда…
– Гроб тогда, Николай Сергеевич.
– А такой чудный пейзаж!
– Ваша правда: жаль уходить отсюда.
– Подумайте, голубчик, что сделать.
– Может, бревнами?
– Сделайте, барон: ведь отсюда мы их раздраконим!
– Постараюсь, майор…
Всю ночь шла работа. Пленные турки, дружно вскрикивая, волокли тяжелину орудия по кривым лестницам. Клюгенау мастерил новый, облегченный лафет. Окно заделывалось камнями. Баязет получал новую точку огня – страшную для турок, которые не рассчитывали на удар артиллерии русских с этой стороны.
В самый разгар работы, когда Клюгенау подводил столбы под потолок первого этажа, к артиллеристам зашел Штоквиц.
– Господа, тяжелая весть… Сейчас погиб наш мальчик, юнкер Евдокимов!
Клюгенау выпустил из рук топор, Потресов медленно осел куда-то в угол, закрыл лицо руками.
– Боже мой, лучше бы меня, – всхлипнул майор. – Бедный, он совсем и не жил еще.
– Что с ним? – спросил Клюгенау.
