– Опять о зивинских делах? – сказал наместник. – Ни слова о них… Бездарности и тупицы! Любой солдат умнее!
Князь Святополк-Мирский склонился в учтивом поклоне:
– Вы ошиблись, ваше императорское высочество: на этот раз я осмеливаюсь говорить о делах баязетских, кои не должны вас тревожить!
Карьера Святополк-Мирского была удачна потому, что он смолоду умел докладывать начальству о неприятностях по службе как о вещах, которым следует, наоборот, радоваться. А потому, доложив об осажденном Баязете, князь изобразил на своем лице радостное изумление.
– Какое счастье! – сказал он. – Это даже отлично, что турки заперли их в крепости. Опять-таки, при наличии общения с туземным населением, наш гарнизон, несомненно, подвергся бы местным гнилостным лихорадкам, сезон которых уже наступил, как то утверждает ваш лейб-медик Буассье!
– Скажите, князь, – серьезно спросил наместник, – вас часто секли в детстве?
– Секли, ваше высочество, – признался генерал-адъютант.
– И больно?
– Весьма, ваше императорское высочество…
– Хм… Меня тоже секли, – сказал наместник, грозно надвигаясь на своего помощника. – Василий Андреевич Жуковский не сек, он чувствителен был. Но зато барон Корф и Философов, те – да, секли… И сейчас, простите меня, князь, великодушно, но мне бы хотелось посечь вашу особу, чтобы вы не предавались радости так искренне! Я разделять вашу радость сегодня не намерен…
Святополк-Мирский снова поклонился.
– Ниже, ниже кланяйтесь! – велел наместник и могучей дланью согнул жирную выю генерал-адъютанта. – Ниже кланяйтесь, – повторил он. – Ведь не мне вы кланяетесь, а тем бедным русским солдатам, которые сидят сейчас в Баязете и не могут понять, какое это счастье для них, что гнилостные лихорадки не грозят им!
Наместник вышел на середину зала и показал на дверь.
– Вон! – коротко и звонко повелел он.
Святополк-Мирский, загнав лошадей, в четверть часа домчал до Тифлиса и отдал распоряжение:
– Велено выручать… Прикажите коннице Калбулай-хана выступить за кордоны. Кстати, в Баязете сидит его братец Исмаил-хан, вот и пусть они потом сообща выбираются прочь из Ванского пашалыка.
Получив такое распоряжение, генерал Калбулай-хан Нахичеванский спросил адъютанта:
– Какое сегодня число?
Ему ответили, и хан остался доволен:
– Очень хорошее число. Завтра мы выступаем…
Он был настоящий брат своего брата.
«Единорог» времен Екатерины зарядили железным «боем», и Потресов решил сам опробовать его в деле. Выдержит или разорвет? – вот задача. Напрасно фейерверкеры уговаривали не рисковать – майор решил сам поджечь запал и отогнал любопытных подальше.
– К черту идите! – крикнул он, поджигая фитиль. – Я-то уже старый, а вы все к черту идите!..
Что-то шипнуло, рявкнуло грохотом и – один дым, только дым и дым – ни майора, ни пушки, ни бруствера. Когда же отнесло дым в сторону, все увидели Потресова, который улыбался черным от копоти лицом.
– Можно! – разрешил он. – Выдержит…
Турки ударили из фальконетов – Потресов экономно ответил тремя боевыми ракетами, по семь фунтов каждая. Турки ввели в бой горные пушки, и небо сразу наполнилось воем. Одно из ядер, чадящее вонью, покатилось по земле, и Кирюха Постный придержал его ногою.
– Шароха! – крикнул он. – Наша… Ду-ду-ду… раки!
– Конечно, дураки, – подтвердил Потресов.
Дело в том, что многие ядра-шарохи, посылаемые на турок из крепостных пушек, не разрывались, только выгорая изнутри. Вот эти-то шары турецкие горе-артиллеристы принимали за настоящие гранаты и, зарядив ими свои орудия, посылали их обратно в крепость. Пустые шарохи издавали в полете противный оглушающий вой, к которому скоро все привыкли.
– Веселей, ребята, гляди! – велел Потресов. – Ведро воды на всех ставлю, давай песню хорошую!..
Стрельба – работа веселая, жаркая. И песня, рожденная в муках осады, пошла блуждать из каземата в каземат, пристраиваясь возле плеча застрельщика, уплывала на чердаки и крыши, где лежали казацкие сотни.
Вот она, эта песня:
– Кстати, – сказал Карабанов, встретившись с Клюгенау, – это случайно не ваше произведение так удачно горланят?
– Нет, – ответил барон, – мне так хорошо не написать. И такие песни не пишутся одним человеком…
