– Эх, нет Кирюхи Постного! – сокрушался фейерверкер.
– Наводи, – ответил майор, и кто-то тронул его за локоть. – Уйдите, барон, уйдите отсюда!
Клюгенау помог сдвинуть станину:
– Не надо гнать меня. Будем падать вместе…
– Готова! – крикнул фейерверкер.
– Отойди… – Потресов скинул фуражку, мелко и часто перекрестил орудийный хобот. – Можно, – сказал, – пали…
В дымном обвале выстрела, корежа настил пола тормозными крючьями, откачнулась назад хоботина орудия. В зловонии пороха замелькали лица канониров, что-то треснуло, что-то закачалось. Но сооружение выстояло, и пушка, тихо пошипывая, уже поглощала второй заряд.
– Кажись, попали, – сказал фейерверкер.
– Палиґ, – ответил Потресов, и над старым редутом снова взмыло огнем и дымом; толпа турок покатилась прочь…
Клюгенау сбегал вниз, посмотрел, как стоят бревна под полом, и вернулся довольный.
– Трещат, но держать будут, – сказал он. – Впервые в жизни я ощутил вкус к риску в расчетах…
Штоквиц навестил Сивицкого в госпитале; тот без спора налил ему четверть ведра профильтрованной воды, благо сегодня все надеялись уже покинуть крепость. Не поленился комендант своими руками притащить воду к артиллеристам, и ее тут же выпили, не прекращая стрельбы.
– Сейчас наш Исмаил-хан, – рассказал Штоквиц майору, – разглядел в одном всаднике на белой лошади своего братца. Вы, майор, случайно не подбейте ханского родственника, а то ведь, сами знаете, Россия бедна генералами!..
В планы турок не входило допущение русских войск на улицы города, и потому длинные ряды вражеских колонн, разбрасываемые взрывами гранат, тут же смыкались, чтобы перехватить отряд Калбулай-хана еще на подходе к городу.
– А турок многовато, – заметил Сивицкий.
– Да, – согласился Китаевский, – турок немало, а наших войск что-то немного. И вот я думаю…
Пуля чиркнула в переплет окна.
– Знаю, что вы можете думать, – сказал Сивицкий. – Не напрасно ли мы отдали артиллеристам четверть ведра воды? Если желаете знать мое мнение, то я скажу честно: напрасно!
– Вы не верите? – спросила Аглая.
– Голубушка, если это правда, что Исмаил-хан узнал в голове колонны своего брата-генерала, то… Вы же сами понимаете: братья потому и братья, что весьма похожи друг на друга!
– А я верю, – сказала женщина. – Они не могут не знать, что происходит здесь, и они прорвутся к воротам крепости.
– Может быть, – уныло ответил Сивицкий. – Очевидно, бывает и так, что с одной ветки два яблока различны на вкус. Впрочем, не будем отвлекаться, господа…
Вновь прибывший отряд Калбулай-хана Нахичеванского вступил в соприкосновение с войсками Фаик-паши, и жаркая перестрелка тянулась весь день, поддержанная огнем из крепости, продолжалась вечером, и вот над Баязетом уже насела черная азиатская ночь.
Появилось уныние.
– Что ж, – сказал Карабанов, – винить их даже нельзя. Если бы они рискнули просочиться к нам через этот страшный лабиринт стен и саклей, сколько бы их дошло?.. Мы, господа, знаем это по себе, когда втягивались в крепость после рекогносцировки.
– Да, – буркнул Штоквиц, – человек сто дошло бы!
– Меньше. Полсотни.
– Никто, господа, не дошел бы, – закончил разговор штабс-капитан Некрасов, и, после неуверенных возражений, с ним были вынуждены согласиться.
– Здесь нужна армия, – сказал юнкер Евдокимов.
– Или полководец, – съязвил барон Клюгенау.
И потянулась ночь.
………………………………………………………………………………………
– Выручат, – говорили солдаты. – Видать, не вся подмога собралась. Погодим до утречка, потерпим…
Спать в эту ночь было невозможно. Спасение где-то рядом, радостно сознавать, что во мраке сейчас стоит русское войско. В крепости звучал смех, люди стали шутить над своими бедствиями.
Ватнин мечтал:
– Первым делом, братцы, в баньку пойдем. Блондинок из хурды своей вытрясем, волоса обкорнаем, париться будем.
– А я на майдан сразу же, – хвастался Дениска. – Арбуза два украду, в тенек засяду и сожру, даже корок не останется.
Вахмистр Трехжонный крутил своей плеткой.
– Я не так, – сказал он. – я барской еды попробую. Ни копейки домой не пошлю, все на харчи сладкие потрачу.
– Ну и дурак будешь! Рази же слаще хлеба нашего, да с сольцей, бывает что? Мне бы краюшку, братцы…
– Огурчик ба-а! – совсем размечтался Ватнин.
Карабанов молчал, улыбаясь тонкими губами. Дениска докурил цигарку до половины, протянул ее поручику:
– Ваш черед, ваше благородие.
– Спасибо, братец.
– Говорят, – снова начал Трехжонный, – будто есть хрукт райский, ананасом зовется. Вот, господин поручик, вы из благородных происходите – ели вы таку штуку?
Андрей захотел присесть в углу на корточки, но его остановили:
– Нельзя, тута какая-то зараза нагадила…
Карабанов махнул рукой:
– Ел. Ел я ваш «хрукт райский»… Было тогда в Петербурге такое общество, куда собирались обжоры. Не чета вам, конечно, – деньгами сорили. Я изобрел яичницу, которая стоила девять рублей одна сковородка, и тоже был принят. Все, что есть в мире съедобного, все перепробовали. Ни глубина морей, ни высота гор – ничто не мешало: выписывали жратву, какая только есть. И наконец наступил такой момент, когда мы вдруг поняли, что жрать больше нечего. Совершенно нечего!
