– Может, так будет легче, – сказал он. – Ведь я знаю, что это гибель… Мы, есаул, крутимся в заколдованной карусели. Не пьем воду – дохнем от жажды, пьем ее – тоже дохнем… Где же спасение?
– По самой середке, – ответил Ватнин.
Опять пальба. Опять ни минуты покоя. Опять льется русская кровь. Опять умирают от жажды.
– Доколе же, хосподи? – спрашивали солдаты.
Штоквиц предложил беженцам покинуть крепость.
– Мы не гоним, – говорил он, – но мы вам больше не можем дать ни воды, ни хлеба. Мы останемся здесь исполнить свой долг, а вы идите… Вечером спустим вас в город со стенки. Неужели турки не сжалятся над вашими детьми?
Наступил вечер, но хоть бы один беженец рискнул покинуть крепость: как видно, смерть от голода и жажды казалась им краше кровавого исступления войск султана!
– Черт с ними, – согласился Штоквиц, – тогда пусть они терпят…
Зарезали на дворе здоровенного коренника из снарядной упряжки по прозвищу Хопер, делили мясо. Кто жарил свою порцию, а кто так…
– Как – так? – спросил Некрасов.
– А так, – ответил Участкин, – поскорее…
Ночью громыхнуло что-то вдали, сухо и отчетливо.
Баязет насторожился.
– Может, опять «Германа» притащили? – спросил Хренов.
Наверху раскололось что-то с живительным треском, словно в небесах разорвали кусок парусины, и люди вдруг сделались счастливы:
– Гром, братцы… гром!
Разбудили Штоквица:
– Гром, ваше благородие…
– Так что?
– Гром же ведь!
– А что с него толку? Вот если бы дождь.
– Так и дождь будет.
– Ну, это как сказать. Тучи могут пройти мимо…
В эту ночь пришел в крепость Хаджи-Джамал-бек – он умел появляться внезапно, словно из-под земли, всегда вызывая удивление защитников Баязета своей ловкостью и смелостью. Лазутчика сразу провели к Штоквицу, и комендант спросил его:
– Довел Дениску?
– Довел, – ответил лазутчик.
– Благополучно?
– Яхши все…
Штоквиц, покряхтывая, скинул ноги с постели.
– Тебе там большой бакшиш будет, – сказал он. – Не сейчас только… Мы твою службу ценим! К «Георгию» тебя представлю. К мусульманскому, конечно…
На мусульманском «Георгии» был изображен императорский орел, а не поражающий семиглавого змея Георгий Победоносец, и это дало повод для обиды.
– Зачем воробей мне? – начал гневаться лазутчик. – Джигита на коне давай… Джигита хочу! Сам воробья носи…
– Переходи в православие, – улыбнулся Штоквиц, – и получишь джигита. Не будем спорить об этом… Лучше скажи – какие новости в городе?
Хаджи-Джамал-бек порывисто задышал в ухо коменданта:
– Зачем хана калмыцкого вешал? Хороший хан был, лошадь понимал… Завтра стрелу жди! Стрелу тебе пустят, и письмо со стрелой получишь…
– А что в письме?
– Ругать будут. Глупым звать будут. Зачем людей мучаешь!.. Осман устал. Чапаула нет больше. Курды отнимать у османа стали. Осман злой ходит… Ему на Чечню идти надо.
– Ладно, – сказал Штоквиц, отпуская лазутчика, – сходи на майдан завтра и разболтай как следует, будто мы роем колодец и уже до воды добрались.
Хаджи-Джамал-бек, оставив коменданта, долго стучал в двери комнат Исмаил-хана – подполковник, очевидно, крепко спал чистым сном младенца, и – совсем некстати – на этот стук выплыло из потемок круглое лицо Клюгенау.
– Гюн айдын, – поклонился лазутчик с достоинством. – Бисмилля!
– А-а, хош гельдин! – ответил Клюгенау и спросил о здоровье его и его семейства: – Не вар, не йок? Яхши мы?
– Чок тешеккюр, яхти…
Как видно, лазутчику доставляло удовольствие разговаривать с русским офицером на родном наречии, но Клюгенау перешел на русский язык и вежливо, но настойчиво оттер лазутчика от дверей Исмаил-хана:
– Хан устал… Он много думал. Не надо мешать…
Сивицкий только что закончил ночной осмотр раненых, проверил, освобождены ли места из-под умерших сегодня, и прошел к себе в аптечную палату, где выпил спирту. Напряжение последних дней было столь велико, что он приучил себя почти обходиться без сна, и сейчас ему спать даже не хотелось.
Спирт слегка затуманил его. Быстрее задвигалась кровь.
– Так-так-так, – сказал он, прищелкнув толстыми пальцами.
Посидел немного. Поразмыслил. О том о сем.
– Да-а… – вздохнул врач. – А закурить бы не мешало!
Словно по волшебству, набитая ароматным латакия трубка опустилась откуда-то сверху и прикоснулась к его губам.
– Кури, – сказал Хаджи-Джамал-бек.
Сивицкий обозлился:
– Сколько раз тебе говорить, чтобы ты ходил нормально, а не крался, как зверь. Тут тебе не в горах…
– Кури, – поднес ему свечку лазутчик.
– А за табак спасибо от души, – закончил врач и с наслаждением окутался клубами приятного дыма.
Хаджи-Джамал-бек присел напротив. Ощерил зубы в непонятной усмешке:
– Хороший человек ты!
– Угу, – ответил Сивицкий, увлеченный курением.
– Все тебя уважают!
– Угу, – ответил Сивицкий.
– Как одна луна на небе, так ты один на земле!
– Перехватил, братец, – ответил Сивицкий, посасывая трубку.
Вспыхивающий огонь освещал его обрюзгший засаленный подбородок и рыхлые, раздутые ноздри с торчащими из них пучками волос.
Хаджи-Джамал-бек улыбался:
– Кури, я тебе еще дам…
Он залез в карман бешмета и высыпал перед врачом целую горку золотистого медового табаку.
