Организм сообщил, что вчера выпили много, на десерт пообщались с гейшами молдавского разлива. Гейши говорили мало, но массаж ступней делали неплохо. Хариков чувствовал себя неловко: знал бы — носки надел свежие.
От всего остались интоксикация и душевный гепатит.
Хариков не любил Азию, Дальний и Ближний Восток, особую нелюбовь он испытывал к Новой Зеландии, он был только в Китае в командировке ровно пять дней. Удивило его в Поднебесной огромное количество людей и английский, на котором они говорили.
Сами говорили и сами понимали себя, удивляясь, что чужие их не понимают.
Харикова звали на Великую стену, но он вспомнил тушенку с одноименным названием и не поехал — переел ее в годы нестабильности и товарного дефицита.
Звали его и в мавзолей Мао, но покойников он не любил — он и живых любил не сильно: родителей и детей своих, вот и весь список.
Тяга к другим цивилизациям закончилась у Харикова в 75-м году в молодежном лагере «Спутник» под Казанью, когда болгарская комсомолка отказала ему во взаимности на вечере интернациональной дружбы. «Дружба дружбой, а в кровать — с капиталистом», — с горечью вспоминал Хариков, разочаровавшийся с тех пор в идеях социализма.
Он лежал с закрытыми глазами, удивляясь глобальным мыслям, блуждающим в нем.
Зазвонил телефон, он услышал голос своего товарища, соратника по вчерашнему отдыху. У них традиция была — проверять друг друга утром после ночных полетов: жив ли товарищ, не сел ли на запасной аэродром?
– Как дела? — услышал Хариков, и этот невинный вопрос вызвал у него сильнейшее раздражение: ну какие, бляха, дела, если расстались под утро?
– Дела? Иллюстрирую Борхеса и насвистываю Губайдуллину.
На другом конце провода товарищ хрюкнул — он понимал, что вопрос бестактный, но его бабушка, народная артистка, которая первой разделась догола в советском кино, учила внука интересоваться здоровьем, особенно после пьянки. Второй вопрос поверг Харикова в ступор.
– Что делаешь?
Ну что может делать мужчина после загула по случаю отъезда жены в Швейцарию? В холодильнике нет ни хера, вещи от входных дверей до кровати лежат на полу в творческом хаосе.
– Лежу и думаю: или зубы почистить, или повеситься, в голове стучит «Бухенвальдский набат» (привет Магомаева из сна), в кармане ни копейки, последние деньги потратил на букет случайной девушке у метро. За двести долларов сто роз. — Хариков закончил отчет.
– Ну и что, дала тебе Мисс метро «Белорусская»?
– Я не просил, хотел сделать человеку праздник, — ответил Хариков.
– Не думаю, — отозвался товарищ. — Лучше бы денег дал, может, ей кушать не на что?
– Я не Красный Крест, я хотел праздника, а пропитание пусть добывает сама.
– Вот весь ты в этом эгоизме и самодовольстве: человеку жрать нечего, а вы лезете к нему с цветами и ликером. Накормите девушку — вот что главное. Все у вас, у нерусских, наперекосяк! — громыхал товарищ в трубку.
– Ты очень русский, — сказал Хариков, знающий, какой микст представляет его товарищ — убийственный коктейль из цыган, татар, карелов и легкой пенки из русской и еврейской крови.
Эта смесь позволяла ему везде чувствовать себя своим. В зависимости от национального состава компании он извлекал из своей родословной нужную и предъявлял, как проездной.
Товарищ Харикова был замечательный человек во всех смыслах, только раздражал иногда абсолютным позитивом. Если он попадал в аварию, то радовался, что не на самолете, когда силовое ведомство отобрало у него пансионат, купленный по дешевке, радовался, что не надо платить налог на недвижимость.
В любом, самом мелком случае, даже с женами, которых у него было шесть, он ладил и находил одни плюсы: первая считала ему налоги, вторая лечила его домашних животных, с третьей он иногда спал, а с остальными перезванивался.
Разговор по инициативе Харикова иссяк. Последней каплей оказалась новость, что Москва завалена дешевыми попугаями. Он не сразу понял, что имелось в виду, но позже осознал сюрреализм информационной политики, когда говорить больше не о чем.
В голове Харикова загорелась лампочка «Внимание». Он вспомнил, что у жены день рождения и надо бы ее поздравить.
Он не отмечал свои праздники, так и не сумев убедить жену, что ход времени и числа на календаре — это не одно и то же. В дни своего рождения он выключал телефон, не принимал подарков и поздравлений, мотивируя тем, что роды его были тяжелыми и в этот день, день рождения, он испытывает родовые муки и веселье неуместно.
В первые годы жена плакала, не понимая, почему он такой, потом привыкла к его закидонам, но подарков ждать не перестала.
Хариков еще полежал полчаса, пытаясь заснуть и проснуться здоровым, но обмануть организм не удалось, плоть требовала чаю и супа, а голос плоти сильнее голоса разума.
Он решительно встал, пошел в ванную и увидел свое лицо. Это существительное было большим преувеличением: в отражении зеркала торчала морда, старая, жеваная, красная и мятая, как сарафан девушки, изнасилованной казачьим эскадроном.
