Перечитывая дневник, день за днём анализируя свою жизнь, я убеждалась, что всё не так, как я мечтала. Всё было, а радости нет. Олег день ото дня становился грубее, заносчивее. Может, на его характер влияла рано свалившаяся собственность, независимость, а главное – не созрел он для семьи, не отгулял своё.
Мы всё больше отдалялись друг от друга. «Вот ты отличница, а ничего не добилась в жизни». Я знала, что он не с нуля поднялся, а ему отец перекупил предприятие, которое было в долгах.
Прошло пять лет нашей совместной жизни, я продолжаю вести дневник, прячу его от Олега, так как в нём я откровенна.
Дневник – это еженедельный анализ моей жизни. Память многое забывает, как плохое, так и хорошее, а дневник даёт возможность вспомнить всё.
Подруга моя живёт тоже не очень радостно со своим мужем-бизнесменом: «Смирись, я уже не реагирую на его грубость и мат, а отвечаю как на автомате: живу ради детей».
Я смирилась внешне, но в душе нет. После каждого прочтения дневника я выстраиваю новое своё поведение с мужем, а потом новее и так далее. Я металась и не могла определить дальше свою жизнь: что делать – продолжать унижаться или уйти от него и от этого достатка? Трудно принять решение, когда от него зависит судьба маленького человека – дочери. Что меня ждёт, когда дочь вырастет, я точно представляла.
В нашем городе Волгограде, как и по всей стране, начали создавать управляющие компании, меня включили в состав комиссии по подготовке документов, заключению договоров, инвентаризации фондов. Я как бы возродилась, общалась с разными людьми, организациями, отделами администрации. В комиссии я работала около года, многому научилась и после сдачи всех документов мне неожиданно предложили работу в городской администрации.
Вот так я одновременно приняла сразу два жизненно важных решения – перешла на другую работу и ушла от мужа. Я уверена, что приняла правильное решение.
Дневник не пишу пока.
Рано утром, ещё не было и пяти часов, услышала в подъезде шум, какой-то суетливый, тревожный – значит, что-то произошло серьёзное. Вышла.
Повесился сосед. «Повесился в ванной на трубе», – сказали соседки. Что только не говорили: жена довела, сам был не от мира сего…
У меня из головы не выходил его образ и разговоры с ним. Я далеко от дома уже не могу уходить, садилась на лавочку и вязала салфетки. Володя, мужчина лет пятидесяти с небольшим, приятной внешности, идя с работы, часто подсаживался и общался со мной, он был какой-то застенчивый, очень вежливый – правда, не из нашего «мира сего».
Жена его, казачка с особой статью, но в поведении с людьми грубая, а проще говоря, хабалка. Он был городским, а она из села, недалеко от города Михайловки. Я вспоминала, что все ссоры в доме были спровоцированы ею. У неё была способность объединять людей и натравливать на кого-нибудь. Когда у неё в огороде под окном выкопали два ряда картошки, то был чуть ли не обыск всех квартир. Если бельё повесит на верёвке во дворе, то никто не смел выходить со своими половиками и трясти их. Без конца собирала деньги на ремонт дома, а потом забывала сказать, что отремонтировали, и показать документы. А кто требовал, то она делала им мелкие пакости.
Мне она не нравилась, и она это чувствовала, но в подъезде многие объединялись вокруг неё. Мне иногда кажется, что людям присуще чувство телячьей преданности тому, кто сильнее или богаче.
Муж её, Володя, который повесился, работал на Себряковском заводе. В беседах со мной очень скромно рассказывал о себе, а о жене ничего. Темы для разговора с ним я находила, он был не глуп, много рассказывал о студенческих годах, армии, а о сегодняшней жизни тоже ничего. Я чувствовала, что он не жилец на этом свете. У него в глазах была тоска и смерть.
Последний раз я его видела несколько дней назад. Он попросил у меня прощения за себя и жену и многие те пакости, которые она делала мне, и за самое страшное для меня – это воровство писем от моего сына. Она знала, что это единственная радость моя. Я ему ответила: «Зла на тебя не держу, а тот, кто накручивал тебя, то ответит перед Богом».
И вот повесился… Почему? Как подошёл к этой черте? Какая такая безысходность наступила вдруг, а может быть, и не вдруг. Может, он давно чувствовал, что лишний человек, никому не нужный в жизни. А может, у него душа была более чувствительная, чем у жены, под пятой которой находился.
Женщины говорили, что она обращалась с ним хуже, чем с собакой. Отвечать грубостью он не мог, только молчал и подчинялся. Я мало знала об их семейной жизни – только то, что болтали на лавочке, и была потрясена этой смертью.
Знаю, как трудно родить и воспитать человека, сколько сил и времени надо, а тут вдруг и в один момент – и нет его. Как же это?
Когда его жена принесла мне кусок пирога – помянуть, то я не взяла, сказав: «Он пока в моей памяти живой».
