Очерки Бальзака сопутствуют всем главным его произведениям. Они создаются параллельно романам, повестям и рассказам, составившим «Человеческую комедию». В очерках Бальзак продолжает предъявлять высокие требования к человеку и обществу, критикуя людей буржуазного общества — аристократов, буржуа, министров правительства, рантье и т.д.
Существо возвышенное, существо непостижимое, источник жизни и отрады, света и наслаждения, образец безропотности! Все это совмещаешь ты в себе, о бакалейщик, и в довершение своих достоинств сам о них не подозреваешь! Ты бакалейщик по врожденному инстинкту, по призванию, из-за выгоды, и тем не менее ты — верх доброты и любезности, ты более точен, чем твои весы, более неусыпен, чем свет дневной, более верен своему прилавку, чем лицеист — своей любви. О бакалейщик, ты царил бы среди нас, не будь ты подвержен банкротству!
Проходя мимо священнейшей лавки бакалейщика, я всегда мысленно воздаю ему хвалу, не от себя лично, а от всего общества, из глубины благодарного сердца, — как бы ни был он жалок, противен, засален, какая бы ни была на нем скверная шапка. Встретятся мне похоронные дроги, встретится епископ, король — я не снимаю шляпы, но я всегда поклоном приветствую бакалейщика, с ним я говорю почтительно в подражание газете «Конститюсьонель»[1].
Благоговейное мое почтение перед бакалейщиком исходит из глубокой убежденности, и, может быть, со мной согласятся те, кому будет угодно прочесть настоящий физиологический очерк[2], в котором мы подвергнем бакалейщика анализу и внешне и внутренне.
Есть такие люди, для которых сказать с высоты голубых скамей наследственной Палаты: «Бакалейщик!..» — все равно, что сказать: «Рак'a[3]!» Мы знаем человека, который, к ужасу французской нации, пытался с трибуны подорвать уважение к бакалейщику... Наконец, есть художники, которые говорят: «Эх вы, бакалейщики!», выражая этим крайнюю степень презрения.
Пора покончить с хулителями бакалейного дела! Уж не за то ли вы клянете бакалейщика, что он неизменно носит красновато-коричневые штаны, что у него синие чулки, башмаки с широкими носками и картуз из поддельной выдры, украшенный потускневшим серебряным галуном, что на нем фартук, треугольный нагрудник которого доходит до солнечного сплетения? В таком случае следовало бы отвергнуть и художника в блузе и весь рабочий народ. Или за то вы клянете его, что он, по всеобщему признанию, не способен мыслить? Но теперешний бакалейщик читает Вольтера, у себя в гостиной он вешает гравюры «Солдат-землепашец» и «Атака на заставу Клиши», доказывая тем самым, что ему не чужды поэзия и изящные искусства. Он восхищается Поль де Коком и Виктором Дюканжем, плачет на представлении мелодрамы, частенько ходит во Французскую комедию и понимает «Эрнани»[4]. Много ли найдется французских граждан, достигших такой высоты?! Наконец, подобно многим библиографам, он по заглавиям знает огромное количество произведений, которые прошли через его руки, разорванные на отдельные листки.
Значит, за то вы презираете бакалейщика, что он трудится? Жалкие люди!.. Если так, станем дикарями, могиканами, испанцами, лодырями, ибо вся цивилизация зиждется на
Но как ничтожны все эти соображения перед сводной таблицей достоинств бакалейщика!
Если вы знатный барин, то строите деревенский поселок, если вы делец, то застраиваете квартал. Вы построили дома, воздвигли церковь, вы находите обитателей, где-то подбираете педагога — словом, стряпаете цивилизацию так же, как стряпают паштет (берутся грибы, ножка цыпленка, фрикадельки и раки); тут и дом священника, и помощники мэра, сам мэр, и люди, опекаемые властями... И все же ваш микрокосм еще не есть прообраз нации, пока он не приобретет связи, самой крепкой из всех социальных связей, самого тугого узла — бакалейщика! Если вы замедлите поселить бакалейщика посредине главной улицы, подобно тому, как вы водрузили крест в центре города, то все разбегутся.
Хлеб, мясо, мебель, портные, священники и правительства появляются и исчезают, а бакалейщик остается и должен оставаться на своем посту день и ночь в любой час. Из его лавки проистекает, сказал бы г-н В. Кузен, изумительная
Отсюда же — ламповое масло, свеча восковая, свеча сальная, — еще одна феноменологическая тройственность, источник света.
Отсюда — соль, перец стручковый, перец молотый, — еще трилогия.
Сахар, лакрица, мед — еще тройственность.
Не к чему и доказывать вам, что в бакалейном деле, подлинном треугольном единстве, все дедуцируется тройственной продукцией, отвечающей спросу, а потому с литературной точки зрения бакалейщик — трилогия, с религиозной — образ святой троицы, с философской — неизменная феноменологическая тройственность, политически же он представляет собою три вида власти, и перед лицом всех он — един.
Бакалейщик — всеобщая связь наших потребностей, он неизбежно входит во все частности человеческого существования, точно так же как память лежит в основе всех искусств.
— Где перо и чернила? — говорит поэт.
— Сударь, бакалейщик на углу.
