Не выпуская хрупких рук бабушки из своих ладоней, Эжени опускается перед ней на колени. Страх уже исчез, теперь девушка говорит со свойственной ей прямотой, поддаваясь надежде и оптимизму, которые переполняют ее и заставляют улыбаться:
– Недавно я прочла книгу, бабушка, чудесную книгу, и нашла в ней объяснение всему. Духи существуют, это не сказка, они присутствуют среди нас, а еще есть посредники – люди, которые могут с ними общаться, и многое другое… Не знаю, почему Господь наделил меня таким даром, сделав одной из них. Я столько лет носила в себе эту тайну, а книга позволила мне понять себя. Теперь я точно знаю, что не безумна. Вы верите мне, бабушка?
Лицо старой женщины окаменело. Трудно сказать, что она испытывает в данный момент – то ли хочет немедленно забыть услышанное, то ли готова заключить внучку в объятия. Тем временем Эжени мало-помалу охватывает неловкость. Говоря правду, никогда не знаешь, как она отзовется. Исповедь поначалу приносит облегчение, а в следующий миг порождает раскаяние – начинаешь злиться на себя за то, что доверилась кому-то, за то, что поддалась острой потребности выговориться и возложила свои чаяния на другого человека. Раскаяние и сожаление заставляют нас давать себе слово, что это больше не повторится.
Но Эжени с удивлением видит, как бабушка наклоняется к ней, чтобы заключить в объятия. Морщинистая щека, прижатая к ее лицу, мокра от слез.
– Внученька моя… Я всегда знала, что ты не такая, как все.
Последние дни февраля прошли безбурно. Бабушка и внучка больше не заговаривали о том, что случилось, как будто их задушевная беседа канула в прошлое вместе с той ночью и ее нельзя было возобновить из опасений, что признания Эжени обретут реальную форму и содержание при свете дня для них обеих. Со своей стороны, девушка чувствовала, что стало легче, но при этом ей никак не удавалось избавиться от тревоги, которую она не могла для себя объяснить, хотя в бабушкином отношении к ней, казалось бы, ничего не переменилось – вдова Клери вела себя по-прежнему и смотрела на внучку как обычно. Эжени все так же каждый вечер приходила к ней в спальню подоткнуть одеяло, и пожилая женщина не задавала никаких вопросов. Именно это отсутствие любопытства удивляло Эжени. Она думала, бабушке захочется больше узнать о визитах покойного супруга, что она даже попросит поговорить с ним или, по крайней мере, выслушать то, что он пожелает ей сказать. Но нет – бабушка выказывала полнейшее равнодушие к этой теме, словно боялась узнать больше о запретном мире.
Настал март, первые лучи солнца прокрались в просторную гостиную. Полированное дерево мебели, яркие краски обивки и гобеленов, позолоченные рамы картин на стенах как будто вернулись к жизни в этом нежном долгожданном свете. В Париже почти растаял снег, лишь кое-где в парках, на лужайках и вдоль аллей еще можно увидеть тающие сугробы. Город взбодрился, лица парижан повеселели под прояснившимся небом на авеню, свободных от заносов. Даже Клери-отец, всегда чопорно-сдержанный за завтраком, сегодня утром в добром расположении духа.
– Грех упускать такую солнечную погоду, хочу прогуляться в Мёдон, у меня там дела. Что скажешь, Теофиль?
– Конечно…
– А ты, Эжени?
Дочь, изумленная, что к ней обращаются таким ласковым тоном, поднимает взгляд от чашки с кофе. Семейство собралось в обеденном зале – мать молча намазывает маслом кусочек хлеба, бабушка пьет черный чай с печеньем, отец доедает омлет, и только Теофиль не притронулся ни к чему из того, что есть на столе. Молодой человек сидит, опустив голову и не сводя глаз с остывшего кофе в своей чашке; руки сложены на коленях, челюсти плотно сжаты. У него за спиной в окно льются солнечные лучи, окрашивая багрянцем рыжие волосы.
Эжени испытующе смотрит на отца. Не в привычках главы семьи брать с собой дочь куда бы то ни было, особенно если он едет по делам, – эта привилегия дарована Теофилю. Однако отец, сидящий в торце стола, спокойно встречает ее взгляд. Возможно, отсутствие стычек в последние дни смягчило его отношение к дочери, и теперь, когда она ведет себя благопристойно – так, как ему всегда и хотелось, – он готов снизойти до нормального общения.
– Прогулка на свежем воздухе пойдет тебе на пользу, Эжени.
Бабушка, сидящая напротив, подбадривает ее кивком, держа фарфоровую чашечку за ручку большим и указательным пальцами. Эжени сегодня собиралась еще раз наведаться к Лемари – спросить, не нужна ли ему работница в книжной лавке. Она могла бы, к примеру, расставлять книги на полках или помогать в издании «Спиритического обозрения», да хоть полы мести – что угодно, лишь бы ей дали возможность вырваться из-под отцовской опеки. Но визит в лавку придется отложить – отказаться от поездки в Мёдон под предлогом, что ей нужно сходить туда, где продается эзотерическая литература, никак невозможно.
– С удовольствием, папа.
Эжени делает глоток кофе. Хорошее настроение отца ее приятно удивляет. Она не замечает, как сидящая справа мать украдкой вытирает салфеткой слезу, бегущую по щеке.
