Женевьева откладывает перо и подносит письмо к глазам, чтобы перечитать его в свете лампы. На секунду она задумывается, затем отодвигает стул и встает. За окном над цинковыми крышами вырисовываются силуэты дымовых труб; небо чистое, над городом сияет луна. Женевьева открывает окно. Лицо обдувает холодный ветер. Она делает шажок вперед, закрывает глаза и глубоко вдыхает стылый ночной воздух.
Эжени просыпается, разбуженная скрежетом замка. Вскакивает рывком, садится в изножии койки и шарит взглядом по комнате. На мгновение она забыла, где находится. Это палата в больнице для умалишенных. Она – одна из многих пациенток, преданная собственной семьей, приведенная сюда человеком, сомкнувшим на ее плече руку, которую в детстве она целовала с опаской и уважением.
Девушка поворачивает голову к открывающейся двери, и шею тотчас сводит от боли. Она, поморщившись, закидывает руку назад – помассировать мышцы. Спартанская кровать, отсутствие подушки, беспокойная ночь – не удивительно, что спалось ей плохо и все тело затекло.
В дверном проеме появляется женский силуэт.
– Следуй за мной.
Это другая медсестра, не та, что приходила вчера. Голос у нее моложе, и говорить она старается властным тоном. Эжени думает о Женевьеве. Суровой манерой держаться сестра-распорядительница напоминает Клери-отца – в ней та же холодная отстраненность. Но отец суров от природы, а Женевьева стала такой по собственной воле. Ригоризм – результат ее работы над собой, а не врожденное свойство. Эжени прочла это в глазах Женевьевы и убедилась в своей правоте, когда назвала имя ее сестры и увидела затаенную муку во взгляде.
Эжени не ожидала, что дух явится так скоро, особенно при нынешних обстоятельствах. Она сидела спиной к двери, когда вошла Женевьева. И в тот самый момент, когда сестра-распорядительница переступала порог, Эжени почувствовала, что та кого-то привела с собой. Ощутила настойчивое присутствие – дух хотел, чтобы его увидели и услышали. Выбора не было – Эжени позволила усталости овладеть всем телом, хоть и не находила в себе сил на общение с потусторонней сущностью – только не сейчас, не здесь, не в больничной палате, не в этом наводящем страх месте. Лишь когда Женевьева назвала свое имя, девушка осмелилась взглянуть ей в лицо – и позади сестры-распорядительницы в полумраке уже стояла Бландина. Эжени еще не видела таких юных духов. Мертвая рыжеволосая девочка с округлым белым лицом напомнила ей Теофиля. В первое время Бландина молчала, позволив Эжени отвечать на вопросы, которые задавала Женевьева, затем произнесла:
