Женевьева изучает девушку взглядом. Определенно, перед ней не сумасшедшая – и об этом можно было догадаться с самого начала. Пожалуй, Эжени вообще не стоило упоминать о Бландине, не надо было так стараться убедить ее, Женевьеву, в своем особом даре. Тогда эта барышня не внушала бы ей сейчас неприятного чувства, состоящего из страха и любопытства. Два-три клинических обследования сняли бы все подозрения в неврологическом расстройстве. Не прошло бы и месяца, как врачи отправили бы Эжени отсюда восвояси. Но девушка сама все усложнила. Во-первых, она слишком много наговорила. Упомянула такие детали, о которых самостоятельно могла узнать лишь в одном случае – если бы проникла в каморку Женевьевы в ее отсутствие. А во-вторых, устроила буйство в присутствии врачей и интернов, да еще потом несколько дней пребывала в неистовстве, швырялась посудой, выла, сыпала оскорблениями… Даже если сама сестра-распорядительница сейчас попросит за нее перед медицинским советом, едва ли врачи сочтут возможным выпустить буйнопомешанную из Сальпетриер.
Женевьева обводит взглядом помещение. Она чувствует себя нелепо здесь, в тесной палате, наедине с незнакомкой, в ожидании призрака своей покойной сестры.
– И… что же мы будем делать?
– Ничего.
– Ничего?
– Будем ждать, что она появится, вот и всё.
– А ты не должна ее… призвать?
– Она приходит не ради меня, а ради вас.
От этих слов Женевьева вздрагивает, затем, заложив руки за спину, принимается мерить шагами тесную комнатку. Ее челюсти плотно сжаты. Время идет. За запертой дверью то и дело слышатся шаги – и обе женщины каждый раз задерживают дыхание, но шаги удаляются по коридору, и они снова начинают дышать, слегка расслабившись. Со двора вдруг доносится мяуканье – два бродячих кота спорят в темноте из-за дохлой крысы, а может, из-за своих владений. Через несколько минут страсти накаляются, ссора переходит в схватку – в ход идут острые когти, коты визжат и шипят, наконец кто-то из них одерживает победу или оба отступают с поля битвы, и мало-помалу снова воцаряется тишина, больница погружается в сон.
Проходит больше часа. Женевьева, сидевшая на краешке койки, вскакивает, потеряв терпение:
– Ну что? По-прежнему ничего?
– Я не понимаю… Раньше она являлась сразу.
– Ты лгала мне с самого начала?
– Разумеется, нет. Она приходила два раза, вместе с вами.
– С меня довольно. Я знала, что тебя нельзя слушать. Ты останешься здесь.
Эжени не успевает возразить – Женевьева уже направилась нервным шагом к двери. Она хватается за ручку, но не может открыть створку – дергает, толкает и недоумевает, в чем дело.
– Да что же это…
– Она здесь.
Женевьева оборачивается. Эжени, сидящая на койке, поднесла руку к горлу – ей трудно глотать; темноволосая голова слегка склонилась вперед, лицо сделалось таким бледным, что сестру-распорядительницу охватывает дрожь.
– Что-то… с вашим отцом… Ему было плохо… он упал и расшибся…
Эжени расстегивает воротничок платья, чтобы вдохнуть. Женевьева прижимает руку к животу – внутри все скрутило от страха.
– Что ты такое говоришь?
– Он ударился головой… о край деревянного стола на кухне… поранился… разбил бровь… левую… и потерял сознание.
– Да откуда ты знаешь?!
Эжени сидит с закрытыми глазами, речь ее изменилась – голос тот же, знакомый, но она говорит размеренно и монотонно, будто читает какой-то текст без выражения. Женевьева в ужасе пятится от нее, пока не упирается спиной в дверь.
– Он лежит на кухне, на черно-белых плитках пола… Это случилось сегодня вечером. После ужина он почувствовал себя дурно… Утром ходил на кладбище… Принес желтые тюльпаны на могилы вашей матушки и Бландины… Два букета, шесть цветов в каждом… Ему нужна помощь. Езжайте к нему, Женевьева.
Девушка открывает глаза и смотрит в пустоту. Она сгорбилась, ей все еще трудно дышать; тело, лишенное энергии, обмякло и отяжелело. Неподвижная на краю койки, Эжени с широко распахнутыми глазами похожа на тряпичную куклу, брошенную ребенком.
Женевьева стоит несколько мгновений, окаменев. У нее сотня вопросов, но она не в силах произнести ни слова. Рот приоткрыт, на лице – ошеломление. Вдруг тело, словно подстегнутое кем-то, начинает действовать само – Женевьева поворачивается, резко опускает дверную ручку, которая на сей раз поддается, с силой распахивает створку и, шумно хлопнув ею за собой, бросается прочь из этой палаты, в которой все началось.
Городок Клермон еще спит, когда Женевьева останавливается перед отчим домом.
Накануне все происходило очень быстро. Она помнит, как выбежала из палаты, как по дороге столкнулась с двумя медсестрами и предупредила их, что будет некоторое время отсутствовать, затем торопливо миновала главную аллею и остановила на Больничном бульваре первый попавшийся фиакр. На улицах Парижа царило оживление, будто все эти люди сбежались сюда, услышав о том, что случилось в палате.
