Она переводит взгляд за окно. Вдалеке умалишенные гуляют по аллеям, расцвеченным лучами солнца, и сразу оживают детские воспоминания о том, как родители водили ее в парк Монсо. Весной и летом по воскресным дням они бродили по главным аллеям и по тенистым тропинкам, смотрели на фонтаны и колоннады, пересекали белокаменные мостики с перилами, встречая на своем пути других детишек, женщин в чудесных нарядах, респектабельных господ, что-то вещавших и отбивавших ритм тросточками. Еще Эжени вспоминает о семейных пикниках на лужайках, о том, как ладони пахли свежей травой, о толстой шершавой коре восточного платана, о чириканье воробьев, порхавших с ветки на ветку, о праздной толпе – целом облаке из кринолинов и зонтиков от солнца, о стайках детей, гонявшихся за собачками, о черных цилиндрах и шляпках с цветами, о безмятежном покое огромного парка, где время будто застыло, где жизнь казалась прекрасной; о временах, когда они с братом еще могли наслаждаться настоящим, не страшась будущего.
Эжени отгоняет воспоминания, тряхнув головой. По натуре она не склонна к меланхолии, но вороха ярких картинок, взметнувшегося в памяти, оказалось достаточно, чтобы повергнуть ее в оцепенение, и освободиться от него не было сил.
Луиза на соседней койке наконец поворачивает лицо – бледное, круглое, сейчас похожее на луну, – к Терезе.
– Теперь он никогда меня не полюбит, Тереза.
Та, поначалу удивившись, а затем обрадовавшись, что девушка наконец-то заговорила, с улыбкой вскидывает брови:
– Кто?
– Жюль.
Вязунья сдерживается, чтобы в очередной раз при упоминании этого имени не закатить глаза к потолку, и нежно гладит Луизу по волосам.
– Он ведь тебя уже любит, ты сама говорила.
– Да, но… не так.
– Тебя вылечат. Я видела, как Шарко справлялся с параличом.
– А если со мной не получится?
Тереза молчит. Она солгала – за все время в Сальпетриер ей ни разу не доводилось видеть, чтобы доктор Шарко исцелял пациенток с гемиплегией, – и от этого ей неловко перед Луизой, но иногда ложь не просто неизбежна, она спасительна.
– Тереза!
Оклик, прозвучавший с порога дортуара, заставляет всех трех женщин вздрогнуть – медсестра, стоящая в дверном проеме, делает Терезе знак подойти.
Вязунья поглаживает Луизу по плечу, радуясь, что ее избавили от необходимости лгать дальше.
– У меня сегодня обследование, Луиза, я скоро вернусь. Оставляю тебя в хорошей компании.
Тереза, улыбнувшись Эжени, выходит из дортуара. В дверях она чуть не сталкивается с Женевьевой и каменеет лицом. Обе женщины, застыв, смотрят друг на друга. В глазах Терезы злость мешается с грустью:
– Вы не смогли ее защитить, Женевьева.
С этими словами она уходит по коридору, оставив сестру-распорядительницу стоять на месте. Женевьеве больно от упрека. Отыскав взглядом Луизу в дортуаре, она видит неподвижно стоящую в ногах ее койки Эжени – та слегка наклонила голову вправо, словно прислушивается к чему-то у себя за спиной. Или к кому-то.
Другие умалишенные ничего не замечают – их внимание поглощено нарядами для предстоящего бала, – а санитарки незаметно переходят от одной группки к другой, следя за тем, чтобы страсти не накалялись.
Женевьева осторожно подступает поближе к двум девушкам в углу. Эжени по-прежнему стоит рядом с Луизой не шелохнувшись. Ее темные волосы подобраны в шиньон на макушке, видна голая шея, и это придает всей фигурке изящный силуэт. Она не видит Женевьеву – смотрит в другую сторону и прислушивается, а время от времени слегка качает головой, будто кивает кому-то; эти движения были бы неразличимы, если бы Женевьева не наблюдала за ней так внимательно.
Вдруг Эжени кладет ладонь на левое плечо Луизы и тихонечко, чтобы не привлечь внимания остальных, склонившись над девушкой, начинает напевать:
Луиза широко открывает глаза и переводит взгляд на Эжени:
– Эту песенку… эту самую песенку мне пела мама. – Ее левая рука тянется к правой, безвольно лежащей на груди, и крепко ее сжимает. Глаза девушки затуманиваются от воспоминаний. – Откуда ты ее знаешь?
– Ты один раз напела.
– Правда?
– Конечно.
– А я не помню…
– Мне кажется, твоя матушка была бы рада, если бы ты через три дня пошла на бал.
– О нет, мама бы подумала, что мне нельзя там показываться в таком безобразном виде.
– Наоборот, твоя мама думает, что ты красавица. Она хочет, чтобы ты надела свое прекрасное платье и танцевала под музыку. Ты ведь любишь музыку?
– Да.
Луиза нервно теребит правую руку левой, на лице застыло выражение нерешительности. Через несколько мгновений она вдруг хватает край одеяла и резко натягивает его на голову. Теперь на подушке видна только масса густых, спутанных волос.
Эжени разворачивается, вытянув руку к своей койке, будто в поисках опоры, и чуть не падает на нее, неуклюже опустившись в последний момент на краешек матраса. Другой ладонью она закрывает лицо, тяжело дыша.
