Встречи с произведениями подлинного искусства никогда не бывают скоропроходящими: все, что написано настоящим художником, приковывает наше воображение, мы удивляемся широте познаний писателя, глубине его понимания жизни.П. И. Мельников-Печерский принадлежит к числу таких писателей. В главных его произведениях господствует своеобразный тон простодушной непосредственности, заставляющий читателя самого догадываться о том, что же он хотел сказать, заставляющий думать и переживать.Мельников П. И. (Андрей Печерский)Полное собранiе сочинений. Изданiе второе.С.-Петербургъ, Издание Т-ва А.Ф.Марксъ.Приложенiе къ журналу "Нива" на 1909 г.Томъ шестой, с. 199–202.
Лет тридцать тому назад в одном из приволжских городов славились купцы Балахонцовы. Богатейшие были люди и вели дело на самую широкую ногу. Не один десяток расшив ходил у них с пшеницей и с рыбой в города верховые, по пятидесяти и больше гуртов скота гоняли к ним из степей на салотопенные заводы. Кто на астраханских ватагах больше рыбы ловит? — Балахонцовы. Кто у Макарьева самые большие партии железа закупает? — Балахонцовы. Чьего сала на петербургской бирже больше продается? — Балахонцовых. Кто большими партиями ставит в казну солдатский холст да сапожный товар? — Все те же Балахонцовы.
Старинный был дом. Таких на Руси раз-два и обчелся. Пять поколений работали, от родительского дела не отшатываясь; что дедами было коплено, внуками не размотырено, больше ста лет деньга на деньгу набегала. И ходила молва про Балахонцовых, что в кладовых своих они деньги четвериками пересыпают, а жемчуг гарнцами меряют.
А зачиналось богатство их с легкой руки первого императора Петра Алексеевича.
В большой, богато, хотя и не изящно убранной гостиной большого дома Балахонцовых висел на стене „царский рублевик". В доску, обтянутую алым бархатом и покрытую стеклом, вставлен был серебряный петровский рубль, а внизу золотыми буквами подпись была сделана: „от щедрот первого императора Петра Великого, отца отечества, "посадскому человеку, Кузьме Васильеву Балахонцу, июня 1722 года".
Плавал Петр Алексеевич на судах от Москвы до Нижнего. Здесь строили тогда суда новые для похода персидского. Три дня до поздней ночи сам государь с топором в руке на верфи работал, хороших работников жаловал, ленивых да неумелых дубинкой учил. Не было у него спуску ни генералам, ни воеводам, ни посадским людям, ни деревенским мужикам. Умел учить и лаской и таской. Царская милость и царская гроза всем были равны.
Видит царь — стоит на берегу Волги какой-то человек и зорко смотрит на работу. Ему лет двадцать с небольшим, лицо умное, открытое, глаза так и горят. Посмотрит-посмотрит он на судно, отвернется да и чертит что-то на бумаге.
— Поди сюда, — зычным голосом крикнул ему царь, всадив топор в недоделанную мачту.
Тот подошел и повалился в ноги.
— Встань. Я не Бог. Не знаешь разве приказа в землю не кланяться? — и мрачная тень набежала на лицо Петрово. — Покажи, что у тебя.
Бледный, дрожащею рукою подал он грозному царю бумагу. Петр взглянул, и лицо его просветлело. Это был чертеж судна.
— Кто ты такой? — спросил он ласково.
— Балахонский посадский человек.
— Чем промышляешь?
— Да промысел у нас с тобой, великий государь, один, — отвечал ободрившийся Балахонец. — Топором кормлюсь. Суда строю.
— Доброе дело, — сказал, улыбаясь, Петр. — А какие суда строишь?
— Для низового ходу, по твоему царскому указу, шмаки бешнерлеи по иноземному образцу, как нас на Балахне твои немцы учили. Только не во гнев будь тебе сказано — эти шмаки недалеко против старых насадов пошли. Вот эта посудина, что ты работаешь, невпример способней будет, и в клади против шмаков бешнерлеев прибыльнее вдвое.
— Это рейс-шифф зовется. Зачем же ты чертеж делал?
— Не обессудь, великий государь, вздумалось мне такую же расшиву срубить.
— Потемкин, — крикнул Петр интенданту, заведывавшему стройкой судов.
Потемкин спешно подошел к царю.
— Слышишь, как Балахонец наши рейс-шиффы перекрестил! —
Расшива. Ну, коли расшива, так и будь расшива. А он дело сказал. Рейс-шифф вдвое прибыльней. Макаров!
Государев денщик подбежал с записной книжкой.
— Пиши, — сказал Петр: — всякого чина людям, которые возят товары на низ и с низу, объявить: староманерным судам не быть, сроку им два года; как два года отойдут, те суда иссечь. Делать рейс-шиффы, чтоб и на море ход был с полной морской оснасткой. А делать не образом только, как в Твери, а самым делом, чтоб крепки были, и добрым мастерством; и сие не токмо волею, но и неволею велеть делать, ослушников штрафовать деньгами, вдругорядь плетьми, а пройдут два года — смертная казнь. Пиши указ в Адмиралтейс-коллегию. В губернской канцелярии сегодня же объявить. А Балахонцову чертеж рейс-шиффа дать. А деньги есть ли у тебя?
— Теперь нет, великий государь, да на это дело займем. Авось поверят?
— Займи у меня. Дать ему двенадцать рублей. Разживешься — отдашь. К каждой Пасхе отписывай прямо ко мне, сколько судов на воду спустил. Прощай.
И Петр поцеловал в лоб ретивого Балахонца.
Одиннадцать рублевиков Кузьма Балахонец в дело положил; с них-то и зачалось богатство. А двенадцатый „царский рублевик" берег он, как зеницу ока. И детям, и внукам, и всему своему роду-племени на смертном одре завещал он пуще всего хранить „Петрово подаренье". Оно пропадет — все пропадет.
