Я познакомилась с приятной американкой, госпожой Риджуэй, уже долгое время жившей во Франции. В Париже ей принадлежало одно великолепное здание, а в По она владела особняком, часть которого переделала под госпиталь. Я танцевала для раненых, лежавших там, и она выказывала мне бесконечную благодарность. У нее была дочь Элизабет, прелестная девочка, мечтавшая танцевать. Я предложила дать ей несколько уроков, научила ее упражнениям, очень ее заинтересовавшим. Она попросила позволения привести двух подружек. Так я превратилась в преподавательницу танцев, и у меня образовалась маленькая школа из прелестных учениц. Три мои ученицы делали успехи так быстро, что я смогла поставить с ними серию греческих танцев, где идеально проявлялась их естественная грация.
Однажды я услышала звон колоколов и увидела, что везде развеваются флаги. Над городом летали самолеты, и авиаторы развлекались тем, что заставляли свои машины выделывать в воздухе разные трюки. Улицы заполнились народом, везде слышались радостные возгласы и пение. Военные действия прекращены. Война закончилась!
7 марта 1919 года на благотворительном вечере в пользу бедных и 20 марта на утреннем концерте для крестьянских сирот я впервые вывела на сцену муниципального театра свое трио юных танцовщиц. Мои маленькие гречанки выступили с большим успехом, местная пресса тепло поздравила талантливых дебютанток и их преподавательницу. Лучшей наградой стало письмо Элизабет Риджуэй: «Как благодарить вас? Вы обладаете редким терпением. Когда я думаю, в какое прекрасное трио вам удалось превратить трех обыкновенных девчушек, которые до знакомства с вами и ходили-то неуклюже, то не нахожу слов, чтобы выразить нашу глубочайшую благодарность».
Я стала готовиться к возвращению домой. Когда дата моего отъезда стала известна, мэр города обратилась ко мне с такими искренними словами благодарности, что я испытала очень нежные чувства: «Во время войны мадемуазель Клео де Мерод, которая столько очарования, прелести и таланта привносила в наши благотворительные концерты, возвращается в Париж, где продолжит театральную карьеру. От имени наших славных раненых солдат, от неимущих, беженцев, кому она несла свет искусства, мы благодарим ее и желаем благополучного возвращения».
Я вернулась в Париж в апреле. Луис, который был по делам в Сан-Себастьяне, должен был приехать на три дня позже. И мы с Брио занялись обустройством нашего покинутого более чем на год жилища. Брио разбирала шкафы, а я постаралась навести порядок у себя в комнате. Там царил хаос, так как я уезжала в крайней спешке. Я разобрала багаж, развесила платья, потом села заниматься бумагами, а это была целая проблема. Стол был завален программками, статьями еще со времен «Юдифи» и «Французского сада». Среди бумаг я заметила несколько писем на испанском языке на стопке газетных вырезок. Машинально я пробежала глазами две или три строчки, которые меня заинтересовали, потом, поддавшись роковому любопытству, как Психея, подсела ближе к лампе и прочитала их от начала до конца. Я перечитывала их второй раз, третий, пытаясь увериться, что это не сон. Что все это значит? А это означало конец моего счастья. Эти письма были написаны Луису его матерью, маркизой де П. Из них я узнала, что Луис соблазнил молодую мадридскую девушку из хорошей семьи и у нее от него ребенок. Госпожа де П. была очень недовольна этой авантюрой. История уже была всем известна, все осуждали поведение Луиса, и маркиза очень сурово напоминала сыну о его долге.
Клео де Мерод в сценическом костюме
Я закрылась в комнате, проплакала всю ночь и, мне кажется, весь следующий день. Брио, которая периодически стучала ко мне в дверь, я отвечала, что у меня мигрень и хочу спать. Не знаю, что она подумала. Через день я вышла из комнаты и пыталась делать вид, что все как обычно, но она прекрасно видела — дела плохи. Я продолжала возиться за столом, разбирать бумаги и улаживать дела со вновь обретенным спокойствием.
Я приняла решение и послала телеграмму Луису: «Возвращаться бесполезно». Мужество это было или гордость? Не могу сказать. Думаю, что действовала я так из страха быть малодушной. У меня было такое чувство, словно внезапно выключили свет и перед глазами как будто встал черный экран. Я страдала ужасно, но тем не менее хотела разом сжечь все мосты. Удар был слишком жестоким. Я же была во всем искренней, всегда верной, ни о ком другом не мечтала, отвергала все приглашения!.. А когда мы расставались, Луис писал мне каждый день!.. Это все невозможно было понять.
Любопытно, но, получив мою телеграмму, он какое-то время продолжал мне писать, как будто ничего не произошло. Возможно, он надеялся, что я успокоюсь и передумаю? Но я не ответила ему ни слова. То, что эти испанские письма оказались среди моих бумаг, меня поразило. Видимо, Луис как-то вечером рассеянно вытащил их из кармана, не посмотрев, и забыл об этом… Какая небрежность!
