– Шаталов? Андрей Иваныч? Погиб?! Да что вы мне тут впариваете? Слышал, видели его… Где надо, там и видели. Уж он-то знает, где надо. Он же боевой командир! Его так просто не ушатаешь!
Щелчок отжатой клавиши.
Цыбуля смотрит в объектив, потом куда-то рядом:
– Все, финиш?
Перед ним журналистка сматывает провод микрофона, оператор выключает камеру, начинает откручивать ее со штатива.
– Спасибо вам большое! – говорит журналистка. – Понимаем, что не самое удачное время…
Цыбуля широко улыбается, приподнимает одну бровь:
– И чем же оно неудачное? Очень даже удачное! Некогда просто!
Крепко пожимает руку оператору, осторожно – журналистке, прощается.
В коридорах царит атмосфера праздника, местные в радостном ажиотаже носятся туда-сюда со своими штатскими заботами, создавая суету, люди в военной форме без погон носят мебель, ящики защитного цвета, коробки с документами. Цыбуля стремительно проходит по извилистому коридору мимо плакатов по пожарной безопасности на украинском языке, доски почета, стендов с объявлениями, через темный тамбур выбирается на улицу.
На покосившемся крыльце заднего двора Цыбуля едва не спотыкается о несуразную чугунную урну, через край заполненную бычками. Между сараями-дровяниками за голыми ветками кустов открывается вид на Севастопольскую бухту. Десятки кораблей Черноморского флота расположились на рейде.
Цыбуля прикрывает за собой входную дверь. За ней на стене – наспех сделанная табличка: «Штаб самообороны Крыма».
Из уличного ретранслятора разносится жизнерадостная музыка.
Цыбуля огибает угол здания. Ему навстречу проходят Петр Бармин и Воислав в форме сербских четников. Воислав приветствует Цыбулю троеперстием, Бармин подмигивает. На их лицах торжество и умиротворение – работа сделана на «отлично».
Дорога спускается к порту, но Цыбуля сворачивает на утоптанную тропинку, выходит к оврагу, останавливается над откосом. Отсюда видна набережная, она полна людей, реют флаги Крыма и России.
Цыбуля улыбается. Сделано все, чтобы у этих людей не отняли право выбора. И чтобы их голос был услышан. Сделано вежливо и убедительно.
По радио объявляют результаты референдума о статусе Крыма. Цыбуля узнает голос Аксенова – настоящего мужика, не побоявшегося сделать на шаг больше, чем обязан. На таких держится все.
– Финиш, – говорит Цыбуля, оборачиваясь, – уезжают телепузики!
– Отстрелялся, Сержант Россия? – спрашивает Бек.
На капоте бронеавтомобиля «Тигр» расстелена газета, разложены огурцы-помидоры, стоит фляжка. Бек раскладывает сыр, Вера Проскурина рядом с ним режет хлеб. Шаталов сидит на бампере, смотрит на море, разговаривает по мобильному.
– Майор! – с шутливой обидой поправляет Цыбуля.
Бек смеется:
– Давай-давай, майор, подходи, налегай!
Шаталов зажал второе ухо рукой, ему плохо слышно, поэтому он почти кричит по-сербски:
– Да, на море! Представляешь, путевка досталась, очень удачно! Не тропики, конечно, но погода хорошая. Главное, коллектив отличный! Целую тебя, ясная моя!
Он нажимает сброс, на экране еще пару секунд горит фотография жены и сына, светловолосого парнишки лет тринадцати. Оглядывается:
– Цыбуля, а ты не мог этим репортерам объяснить, что ну не до интервью сейчас? Столько дел впереди!
Шаталов возвращается в компанию. Все, наконец, поднимают походные металлические стопки, улыбаются друг другу.
– Ну что? – уточняет Шаталов. – За тех, кто в отпуске?
Я не ставил перед собой задачи отразить в романе произошедшее в первой половине 1999 года с документальной точностью. Прошло двадцать лет, актуальные события постепенно превратились в историю. Выросло целое поколение, для которых марш-бросок на Приштину – абстрактный звук.
Полагаю, что теперь, отступив от тех дней на должную дистанцию, дав материалу остыть, историки быстро наверстают упущенное, поднимут из архивов вязкий спутанный клубок из тысяч нитей – намерений, решений, приказов и действий, приведших к входу российских десантников в аэропорт «Слатина».
Взятие приштинского аэропорта не привело к расширению нашего присутствия на Балканах, не изменило баланс сил в Косове – США и Североатлантический альянс добились отщепления еще одного куска от безответной Югославии. Казалось бы, марш-бросок не имел военно-стратегического или политического значения. Но он сделал гораздо, гораздо больше…
Я постарался отразить в тексте то недоверчивое ликование, которое испытал сам, когда увидел по всем телеканалам вошедшую в Югославию русскую колонну, восторженные глаза сербов, цветы на броне. Уверен, я был не один такой.
Маятник достиг верхней точки, натянутая пружина повернула шестеренку, и замершая в девяносто первом году стрелка с громким щелчком перескочила на новое деление. Двенадцатого июня одна тысяча девятьсот девяносто девятого года началась новейшая история России.
Многое в романе является вымыслом, художественным допущением.
События романа, разворачивающиеся в городе Глоговац и деревнях одноименной общины, могли произойти и в любом другом месте к западу или югу от Приштины.
