Еще один полицейский у дверей покосился на Шаталова с подозрением. Он махнул удостоверением, не раскрывая:
– Аджич, спецотдел.
– А, Радо… – кивнул полицейский и дружелюбно улыбнулся.
Все тут все знают, подумал Шаталов. Маскарад какой-то. Впрочем, его это не волновало.
Услышав голоса из бокового коридора, он направился туда. Сквозь две пары открытых дверей увидел в дальнем конце коридора, как Ясна выкатывает из кабинета стойку с капельницей, а за ней идет полноватый рыжеволосый врач, размахивая руками.
– Что вы пытаетесь этим сказать? – кипятился врач. – Что наш госпиталь – проходной двор?
Ясна катила капельницу, не сбавляя шаг.
– Извините, Йован, это какой-то беспредметный разговор. Я ничего не пытаюсь сказать…
Она останавилась, развернулась к врачу:
– …кроме того, что доктор Штерн копался в личных делах сотрудников госпиталя. И почему-то я уверена, что никто не давал ему соответствущих полномочий…
Шаталов смотрел на Ясну, целую, невредимую и непримиримую, и не мог сдержать улыбки. Жива. Жива!
Цветко неслышно подошел сзади, тронул его за рукав.
– Надо ехать, Радо!
Немногие в Раковице помнили, что Немой Вукашин еще жив. Дом его стоял на околице, особняком, у слияния двух подходящих к селу дорог. Левая вела к Глоговацу и Приштине, правая длинной дугой огибала кукурузное поле, утыкалась в лес, уходила на юг, к горным перевалам, Призрену и далекой Тиране.
С первыми лучами солнца в дом Вукашина приходила соседка Миляна, помогала старику одеться, собрать на стол, следила, чтобы он съел хоть малость. Потом Вукашин, опираясь на узловатую палку из виноградного комля, выходил на крыльцо и садился на лавочку у двери прогреть косточки. К полудню солнце пряталось за угол, и старик сидел в тени, выпрямив спину, положив перед собой костлявые руки на набалдашник палки.
Никто не сказал бы, сколько ему лет – он был всегда. Даже Миляна, даром что восьмидесятилетняя, могла лишь вспомнить, как девчонкой бегала за околицу, а Вукашин уже пахал поле, выгонял со двора в упряжке пару остророгих быков, играл на аккордеоне и смеялся громче всех.
Немногие припомнили бы, когда Вукашин стал Немым, потому что случилось это не в Раковице. Пятьдесят четыре года минуло с тех пор, как после войны он вернулся в родное село – и больше не произнес ни слова. Говорили, что он сражался в партизанском отряде. Говорили, что выжил в хорватском концлагере Ясеновац, где сотни тысяч погибли в нечеловеческих муках. Говорили, что прятался от войны в греческих монастырях. Рассказывать можно что угодно, немой не ответит.
Вернулся – и ладно. Уже тогда пожилой, Вукашин долгие годы седел, высыхал, как изюм, молчал, молчал.
Летом старик сидел перед домом до позднины, до первых звезд. С его лавочки открывался вид на окрестные земли – золотые поля и зеленые луга, темные леса и ясное небо.
Односельчане давно перестали замечать Немого Вукашина. Вечно неподвижный и безмолвный, для них он превратился во фрагмент пейзажа. А старческие глаза примечали все. Если бы кто-то удосужился заглянуть в них поглубже, увидел бы и непогашенный огонь, и неутоленную печаль. Но даже Миляна, по-соседски помогавшая немому старику содержать себя, никогда не задумывалась, чем жива душа Вукашина.
По левой дороге почти каждый день проезжали военные машины, туда и обратно. Старик догадывался, что югославская армия разместила в Раковице часть своих сил. Это защищало село от надвигающейся с юга угрозы. Это делало село беззащитным в будущем.
Вечером по правой дороге приехала незнакомая легковая машина, и в ней сидели двое молодых мужчин, ранее здесь не бывавших. Вукашин сохранял безупречную память на лица.
А утром отовсюду приплыл звук разогреваемой тяжелой техники – рык дизелей, лязг железа, командные крики офицеров.
Немой Вукашин понял, что будущее наступило.
Деян поставил на стол вторую бутылку ракии. Пододвинул два стакана.
Ненад рассердился:
– Не хочу. Вчерашнего хватило. Совсем ум пропьешь.
Они приехали в Раковицу прошлым вечером, и их путешествие нельзя было назвать простым. Соответственно, перед сном для снятия напряжения выпили, и крепко. Но, проснувшись, Деян опять схватился за бутылку.
– «Не хочу!» – передразнил он. – А потом захочешь – не сможешь. Забыл, как Деда на спиртное смотрит? Не ломайся, время есть, вперед графика мчим! Так что сейчас выпьем за Деду. За его успех, что бы он в этот раз ни задумал. За наши шкурки тертые-перетертые, да нецарапанные. Еще и вздремнуть успеем, а после обеда как раз и выдвинемся.
Придвинул стаканы, наполнил щедрой рукой.
Ненад выглянул в окно. Они остановились в доме его тетки – та давно уехала на заработки в Белград, разрешила переночевать, подсказала, где найти ключи. Машину загнали во двор. Хоть деревня и тихая, а содержимое багажника лучше под приглядом держать. Тем более военные тут корни пустили чуть не в каждом втором доме. Начнут вопросы задавать – а кому это надо?
На улицу не сунешься лишний раз – оставалось пить.
